Но ноги сами несли ее к набережной. Легко идти вниз с холма. Даже когда на ходу засыпаешь, ноги сами шагают – раз-два, раз-два. Поэтому не сразу заметила, что происходит. Даже когда оказалась на набережной, поначалу не поняла, что тут стало не так. Вроде река течет, как обычно, шумят деревья, зеленеет трава, на другом берегу сияют огнями высотки Сити… они-то сияют, но где же синий? Где Маяк? Где наш Маяк?!
Цвета металась по набережной, как безголовая курица, туда-сюда. Отворачивалась, закрывала глаза, открывала их снова: вдруг Маяк от этого появится? Не появился. А если еще раз? А если перейти на тот берег и подойти совсем близко, я же помню примерно, где тот дом стоял, может, увижу? Может быть, просто слабо светится наш Маяк? Кто знает, от чего его яркость зависит, люди про это разное говорят. Например, смотритель пошел погулять, или уснул, или даже просто влюбился, отвлекся от дела, и все, свет погас? А потом Тони Куртейн вернется, проснется, возьмет себя в руки, и все станет, как прежде? Ну вдруг оно устроено именно так?
Бежала по мосту, словно за ней гналась толпа Лучезарных демонов, кровожадных маньяков и бешеных собак. На бегу трясущимися руками терзала телефон, снова и снова набирая номер Симона, который не отвечал, хоть ты тресни. Лег спать? Пошел на свидание? Просто выключил телефон? Было бы здорово. Все, что угодно, здорово, лишь бы где-нибудь в этом мире по-прежнему был Симон. Тогда он рано или поздно найдется. Возьмет телефон, ответит, – думала Цвета. – Когда-нибудь точно ответит. Не может быть, что исчезло все сразу – и Маяк, и Симон.
С другой стороны, это даже логично, что исчезло все сразу. Вместе было, вместо и должно исчезать! Например, – думала Цвета, – я от чего-нибудь умерла. Не мучилась, просто сердце остановилось, как когда-то у папы, это тоже логично, я же в него пошла. И вот такая глупая смерть на Другой Стороне оказалась – лежишь мертвая и не понимаешь, что умерла. Просто у тебя больше нет ни живых друзей, ни света Маяка. И никогда не будет – ни их, ни покоя, ни жизни. Ничего здесь больше не будет, кроме одинокой, утратившей смысл меня. Не зря все наши так сильно боятся на Другой Стороне умереть.
Или, например, – думала Цвета, – я-то жива, зато дома внезапно наступил апокалипсис, как в древних книгах описывали. Жрецы считали, что такое в любой момент может случиться. Вдруг раз – и исчезла Эта Сторона. И все наши люди тоже исчезли, даже те, кого в тот момент не было дома. Отовсюду поисчезали, и все дела. А я почему-то осталась. Или на самом деле я тоже исчезла? Просто тот, кто исчез, сам об этом не знает? И я буду теперь вечно скитаться по этой дурацкой набережной и гадать, что случилось? Небытие выглядит так?
Сидела на набережной на лавке, держала в руках трубу, время от времени дула в нее изо всех сил. Понятно, что при таком подходе из трубы доносилась не музыка, а только разрозненные звуки, протяжный вой, невыносимый визг, жалобный хрип. «Дыхание есть дыхание, – думала Цвета. – Пока труба откликается, я жива. Хотя такими жуткими звуками, как у меня получаются, вот разве что действительно мертвых из могил поднимать».
И тут в кармане завибрировал телефон. Симон кричал в трубку, как ненормальный: «Что случилось? От тебя за два часа было сорок восемь звонков!» Цвета слушала его и молчала. Не нарочно, чтобы теперь он как следует испугался, просто ни слова произнести не могла. Наконец собралась с силами и сказала:
– Отведи меня прямо сейчас домой, пожалуйста. Если получится. Я больше не вижу свет Маяка.
Дома Цвета первые сутки пролежала на спине, лицом кверху, причем не в постели, а на твердом полу. Это было до ужаса неудобно, все тело ныло, и не удавалось надолго уснуть, зато неприятные ощущения успокаивали, Цвета им безоговорочно верила. «Если ощущения неприятные, значит, они точно есть. Значит, и я есть, – думала Цвета. – И мой дом тоже есть. Я же сейчас именно здесь, а не где-то лежу на полу. И все остальное, получается, есть: дом не в пустоте болтается, а стоит на улице. А улица находится в городе. А город – в огромном мире, который везде. Существует и продолжается, как ни в чем не бывало. Не было никаких апокалипсисов. И не могло их быть. Я же сама сто раз и читала, и на публичных лекциях слышала, что древние жрецы ошибались, когда утверждали, будто мы можем исчезнуть в любой момент. Кто угодно может ошибаться, почему вдруг они – нет? Пока существует Другая Сторона, мы не исчезнем. Это технически невозможно. А Другая Сторона – настолько неприятное ощущение, что уж оно-то сто пудов есть».
