– Не ругайте ее. Коньяк отличный. Просто я больше пока не хочу.
– Да кто ж вам даст больше? – рассмеялся тот. – Вам еще через забор обратно карабкаться. А для этого надо, как минимум, стоять на ногах.
– Ой, да, – вспомнила Цвета. – Обратно же будет надо! Вот чертов забор!
Но вместо того, чтобы приуныть, пришла почему-то в такой восторг, словно всю жизнь мечтала встретиться с этим забором. И вот он наконец пришел. Они оба пришли – забор и ангел-разбойник. И теперь точно-точно все будет хорошо.
Ну то есть, понятно, что это коньяк так подействовал, в сочетании с коктейлем из бара, о котором Цвета уже забыла, но он-то о ней не забыл. В смысле, никуда не делся из организма, содержался в крови и делал свою работу. А теперь к нему еще коллега коньяк в гости зашел. И от этого сочетания Цвета почувствовала себя совершенно как в детстве – счастливой и храброй, заранее готовой обрадоваться всему.
– А теперь скажите мне, пожалуйста, что вы, такая прекрасная, у нас на Другой Стороне забыли? Зачем это вам? – спросил ее ангел-разбойник.
Очень строго спросил. И одновременно сочувственно. В точности доктор, к которому пришла непростительно поздно, с запущенной многолетней болезнью – как же вы, милочка, до такого себя довели?
– Вас же здесь от всего тошнит, – добавил он. – Ничего вам не нравится. И вас, в общем, можно понять. Вашим людям здесь трудно приходится, особенно поначалу. Мне многие говорили, так тяжко становится, хоть в петлю лезь. Надо быть очень особенным человеком, чтобы на Другой Стороне понравилось. Я бы сказал, «конченым психом», но Кара мне этого не простит.
– Ну, я думала, я тоже «очень особенный человек», – призналась Цвета. – Но оказалось, нет.
– Просто вы в другую сторону особенная, – утешил ее незнакомец. – Вы музыкант, каких больше нет.
– Откуда вы знаете? – подскочила Цвета.
– Да отовсюду сразу, – улыбнулся тот. – Я не умею только из какого-то одного места знать.
– Вы из здешней Граничной полиции? – наконец сообразила Цвета.
– И хотел бы сказать вам: «бинго!» – потому что слово хорошее. Красиво, звонко звучит. Но все-таки нет. Для службы в полиции я чересчур богема и анархист. Ни за что не согласился бы дежурить по графику и на совещаниях заседать. Поэтому вашего досье я не изучал. Зато однажды полночи слушал вашу музыку в записи. Попросил поставить из любопытства, а потом до утра выключать не давал. С тех пор я ваш должник. Так это было вовремя, вы не представляете! Я в тот день как раз… скажем так, приболел. Чувствовал себя даже не человеком, а драной тряпочкой, восставшей из ада, где ею долго и тщательно протирали адскую пыль. И тут вдруг ваша труба, чистая небесная радость, как живая вода из сказки. Я под нее тогда так отлично ожил, что до сих пор хожу спокойный и безмятежный, как летнее море в штиль.
– Ой, как здорово! – воскликнула Цвета. – Мне вот именно это сейчас позарез надо было услышать! Что от моей игры кто-то ожил!
– Ну вы все-таки учитывайте, в моем случае «ожил» это просто метафора, – серьезно сказал тот. – Я не лежал бездыханный. Боюсь, будь я настоящим покойником, понадобилось бы что-нибудь посильней.
– А вы еще спрашиваете, что я на Другой Стороне забыла, – усмехнулась Цвета. – Вот это и забыла. Силу! Я за силой сюда пришла.
– Ну и как, добыли?
– Наоборот, растеряла, – мрачно призналась она.
– А это потому, что впали в уныние. Его здесь у нас действительно – завались. Масса ошеломительных возможностей легко и недорого приуныть. Но я бы никому не советовал так развлекаться. От уныния еще ни у кого не прибавлялось сил. От него только все портится – и сам унывающий, и весь остальной мир.
– Да ладно вам – весь мир, – отмахнулась Цвета. – Вот прямо пришла я такая ужасная, приуныла и все тут испортила. А до меня на Другой Стороне, типа, был рай.
– Да почему сразу рай? По-разному было. И до сих пор по-разному есть. Но факт остается фактом: чем сильней человек, тем больше вокруг себя может испортить, сам того не желая, одним своим настроением. А у вас-то силищи – будь здоров! К дому, где вы поселились, лучше теперь близко не подходить, так настроение портится. Уж не знаю, как ваши соседи справляются; справедливости ради, большинство людей унынием не удивишь, но это не значит, что они заслужили добавки. В этом смысле вы сейчас – чуть ли не самый опасный в городе террорист. Будь это кто-то другой, я бы ему за такие дела голову открутил. Но вы – это вы. Ваша голова такие звуки из трубы извлекает, что ладно, оставим ее на месте, как есть. Делайте, что хотите, хоть вусмерть обунывайтесь, вам все можно, потому что я – ваш должник.
– Ну ничего себе заявление, – пробормотала Цвета. Хотела сказать сердито, но вышел растерянный писк.
Она уже окончательно перестала понимать, что происходит. Кто с ней вообще говорит? Городской сумасшедший, невесть кем себя возомнивший? Или сотрудник здешней Граничной полиции, мало ли, что не признается, может, ему служебная инструкция не велит? Или?.. Впрочем, остальные версии звучали настолько безумно, что Цвета предпочла поскорее выкинуть их из головы.
