– Вы сами сказали, что пришли к нам за силой, – пожал плечами незнакомец. – А я просто объяснил, как обстоят дела. Пока вы унываете, толку не будет. Не поможет вам Другая Сторона. Сюда не за унынием следует приходить, а за отчаянием. К вам отсюда ходят за радостью, а к нам от вас – за безграничным отчаянием. Такой пока расклад.
– За отчаянием? – недоверчиво переспросила Цвета. – Можно подумать, у нас своего нет.
– Чувство, которое вы называете словом «отчаяние», у вас, безусловно, есть. Но настоящее безоговорочное отчаяние обреченных вам недоступно. У вас для этого слишком радостно жить и слишком легко умирать.
Цвета невольно содрогнулась, не столько умом, сколько измученным долгим пребыванием на Другой Стороне телом осознавая, насколько он прав.
Наконец спросила:
– Ну и зачем оно нужно?
– Как по мне, в большинстве случаев, совершенно незачем. Просто у нас тут обычно выбора нет. Родился на Другой Стороне слишком умным и не в меру чувствительным, получи приз. Однако мир настолько разумно устроен, что любая, самая страшная палка непременно оказывается о двух концах. Из отчаяния, доведенного до предела, можно взять очень много силы – если стойкости хватит. Ну или упрямства. Я сам в свое время взял. Но не рискнул бы настойчиво рекомендовать этот метод. Не пытайтесь повторить в домашних условиях, так в подобных случаях говорят.
Цвета молча протянула руку. Незнакомец без слов ее понял, достал флягу, дал. Сказал:
– Не надо вам никакого отчаяния. У вас и без него все отлично. Родились на Этой Стороне, стали там крутым музыкантом, на чистую радость вам силы хватает, куда еще добавлять?
Цвета свинтила тугую пробку, сделала глоток, такой обжигающий, словно там был не коньяк, а огонь. Отдала флягу, ответила:
– Чтобы совершить невозможное. Больше, чем то, для чего родилась.
– Мертвых из могил поднимать собрались? – усмехнулся тот.
Она чуть не закричала: «Откуда вы знаете?» – и одновременно: «Заткнитесь, не смейте так!» – и еще: «Да что вы все понимаете?» – как подростки родителям говорят. Но сдержалась, не стала кричать. А спокойно согласилась:
– Ну, например. Почему бы и не поднять.
Незнакомец спрятал флягу в карман. Сказал:
– Вам не понравится. Это только звучит красиво: «сила», «отчаяние», «поднимать из могил». А на практике – полный трындец. Ежедневная агония смысла, который и есть сама жизнь. По сравнению с предельным отчаянием даже наше фирменное уныние – рай. Лучше идите домой, дорогая. Правда. Не надо все это вам. Я бы сам не захотел никакого отчаяния, если бы жил на изнанке и так круто играл.
Встал, зябко поежился, застегнул пальто, подошел к высокой ограде и одним движением, без видимого усилия вырвал из земли несколько металлических прутьев, как пучок травы. Цвета оцепенела. Смотрела то на него, то на открывшийся ей проход.
– Я подумал, вам перелезать сейчас неохота, не то настроение. А мне совсем нетрудно помочь, – объяснил ангел с разбойничьей рожей. И несколько раз повторил, с нажимом, как будто вколачивал слова в ее голову: – Идите домой, дорогая. Идите домой. Идите домой.
Цвета заставила себя встать. Пошла, прижимая к груди футляр с трубой, так крепко, словно незнакомец грозился ее отобрать. Переступила границу между двором и улицей, где только что высились прутья ограды, а теперь был гладкий асфальт. По инерции прошла еще несколько шагов, наконец обернулась, чтобы то ли сказать «спасибо», – то ли спросить: «это вы вообще как?» – то ли завизжать наконец-то от ужаса, на самом деле давно было пора.
Ограда стояла на месте, целая, невредимая, как будто никто ее не выдергивал, да и невозможно такую громадину голыми руками выдернуть, что за глупости, даже подумать смешно. А самого незнакомца не было – ни во дворе, ни на улице, ни за углом, куда Цвета помчалась в нелепой упрямой уверенности, что он где-то тут, совсем рядом, просто успел свернуть.
Когда убедилась, что незнакомца нигде нет, не удивилась, не испугалась, даже не усомнилась в его существовании, не решила, что примерещился, а рассердилась, как давно не сердилась ни на кого. Потому что так нечестно. Нельзя быть таким прекрасным, сидеть рядом, угощать коньяком, хвалить Цветину музыку, называть себя ее должником, рассказывать страшные вещи, совершать чудеса, а потом просто взять и исчезнуть, буквально на полуслове. Ничего кроме глупого «идите домой» на прощание не сказав.
Цвета устала так, что глаза слипались. И ноги казались даже не ватными, а жидкими, как вода. Но домой все равно не пошла. Просто чтобы не послушаться, не выполнить указание, не поступать, как этот тип сказал. Хотя понятно, конечно, что он имел в виду не съемную квартиру, а Эту Сторону. Вали отсюда, хватит портить своим унынием наш альтернативно прекрасный мир.
«Все равно не пойду, – упрямо думала Цвета. – Ни туда, ни туда!»
