Поэтому если проголодаешься среди ночи, лучше сразу идти в большой круглосуточный супермаркет на вершине холма. Во-первых, дорога туда приятная, Эне нравится неторопливо подниматься на холм. А во-вторых, там всегда есть еда, от которой тело ликует – хлеб и вино. Вроде бы тоже не развлечения ради люди их производят, а чтобы заработать денег на жизнь, но хлеб и вино почему-то не особо портятся от принудительного труда. Видимо, злаки и виноград содержат так много радости, что их почти ничем не перешибить, – думает Эна, пока несет покупки в кассу самообслуживания. За хлеб она платит деньгами, ей это нравится. Она бы и за вино с удовольствием заплатила, но продавать вино по ночам запрещают какие-то нелепые местные правила, поэтому вино приходится брать просто так.
Эна спускается вниз с холма, на ходу жует бублик и энергично размахивает кошелкой с покупками. Иногда Эна подпрыгивает и крутит кошелку над головой – не потому что это зачем-нибудь надо, а просто от избытка хорошего настроения. И вообще от избытка – всего. Поэтому когда ее ноги отрываются от земли, в первый момент Эне кажется, что это она сама чересчур увлеклась; Эна успевает подумать медленной человеческой головой: «Вот это я молодец, давно было надо, тело телом, но нельзя же постоянно ходить по земле, не взлетая, на то и законы природы, чтобы их иногда нарушать», – и только потом понимает, что это она не сама взлетела. Другая, посторонняя сила ее несет. И это так смешно, что Эна хохочет, как от щекотки; ну это и правда немного напоминает щекотку – неожиданный, бесконтрольный и очень неторопливый полет. «И сила тоже смешная, – думает Эна. – Явно нездешняя, если уж сумела меня унести, в этой реальности такое точно никому не под силу. Но я уже много раз ощущала здесь похожее настроение – веселое бесстрашное любопытство, способное все превратить в игру… А, поняла, почему мне так кажется. Дети! Дети примерно так чувствуют, когда, заигравшись, удирают от нянек и плохо себя ведут.
Ну, теперь-то понятно, кто меня уволок, – думает бесконечно довольная Эна. – В этой реальности высшие духи начинают вести себя совершенно как дети. Впрочем, ровно наоборот: это здешние дети умеют вести себя как высшие духи, пока смерть и любовь – то, что здесь считается любовью и смертью – их не сломают. Но ладно, хоть так, все-таки опыт есть опыт, его, как тут говорят, не пропьешь».
Наконец Эне надоедает лететь, смеяться и думать, поэтому она садится на землю, ставит рядом кошелку с покупками и говорит:
– Привет.
– Привет, – отвечает ей ветер; впрочем, он больше не ветер, а огнедышащий зверь и чуть-чуть человек, и тяжелая темная тень их обоих, горькая ледяная вода и дурманящий дым.
– Хорош! – почти невольно улыбается Эна. – Что ты точно умеешь, так это с первого взгляда бесповоротно очаровать.
Огнедышащий зверь по-кошачьи бодает ее в плечо, человек обнимает, тень ложится под ноги ласковой тьмой, влага течет по щекам чужими слезами, дым щекочет гортань, и все они вместе, хором, радостно заключают:
– Я тебя знаю! Я знаю тебя!
– Конечно, знаешь, – смеется Эна. – Еще бы ты меня не знал! Ты любишь таких, как я. Всегда, всюду, в каких угодно обличьях находишь и узнаешь. Даже пока мы сами себя не нашли и не знаем. Особенно пока не нашли и не знаем! Это самое интересное для тебя.
– Люблю, – соглашается Нёхиси, усаживаясь рядом, насколько может усесться рядом с человеческим телом влажная дымная тьма. – Рядом с воплощенной бездной любая реальность начинает сиять. И приходит в движение, оставаясь при этом на месте, словно бежит наконец-то к себе от самой же себя. От моего присутствия реальность тоже меняется, но совершенно не так.
– Ну так это потому что ты всегда действуешь, вечно пылаешь и пляшешь, – говорит ему Эна. – А я просто есть.
– Я существую, пока своей волей изменяю реальность, – кивает Нёхиси. – А оттого, что ты существуешь, реальность изменяется по собственной воле, сама. И вот это, конечно, очень красиво устроено – что одного из нас никогда не достаточно. Обязательно должны быть и такие, как ты, и такие, как я. – И, помолчав, мечтательно добавляет: – Вот интересно, что станется с человеческим языком теперь, после того, как мы с тобой его использовали, чтобы поговорить о себе? По идее, язык от этого должен прирасти новыми смыслами. Невозможными для человеческого языка.
– Да уж, этому человеческому языку крупно повезло! – смеется Эна. – Вовремя он нам с тобой подвернулся, такой молодец!
– И этой земле повезло, что мы с тобой рядом на ней сидим, – соглашается Нёхиси. – По идее, ничего подобного с ней не могло случиться. Такие, как мы, обычно встречаются в совсем иных обстоятельствах, в других местах. Но получилось, как получилось. И это неотменяемо. Что было, то уже было. И хорошо. Я рад.
– Еще бы ты был не рад, – понимающе улыбается Эна. – А чего раньше поздороваться не пришел?
