– Ну понимаешь, – хмурится Нёхиси и от нового, совершенно необычного для него чувства, которое люди называют смущением, окончательно принимает человеческий облик. – Вышло так, что я связан особого рода договором, подразумевающим ограничение всемогущества, причем довольно суровое. Иначе эта реальность просто не выдержала бы меня. Я из любопытства в эту авантюру ввязался, и теперь очень доволен, что так поступил, но у моего нынешнего положения есть свои недостатки…
– При чем тут какие-то ограничения? – изумляется Эна. – Или ты заодно сгоряча дал Стефану клятву никогда не встречаться на его территории со Старшими Безднами? А почему сейчас ее нарушил тогда?
– Да ну что ты. Подобных обещаний я бы давать ни за что не стал. Где и с кем я встречаюсь, никого не касается. Это называется «частная жизнь».
– Ну и в чем тогда дело?
– Да в том, – говорит Нёхиси, еще больше смущаясь и одновременно ликуя, что ему удалось испытать столь удивительные ощущения, надо же, как повезло! – Дело в том, – повторяет он, – что… Ну сама посуди: ты – Старшая Бездна. Я таких, как ты, очень люблю. И хочу быть в ваших глазах ослепительно прекрасным. Выпендриваться, как здесь говорят. А у меня – ограничение всемогущества. То есть особо не покрасуешься. Не отразишься в лучшем из своих обличий в твоих вечных глазах. И я подумал: зачем вообще встречаться тогда?..
– Правда, что ли? – восхищенно вздыхает Эна. – Ну ты и дурак!
– Есть немного, – легко соглашается Нёхиси. – Тут ничего не поделаешь: ты – Старшая Бездна, а я так устроен, что люблю нравиться таким, как ты.
– Ты так устроен, что просто не можешь не нравиться. Всем подряд, без разбору: и таким, как я, и не таким…
– Да, я тоже об этом подумал. Просто не сразу. Понимать не мгновенно, а медленно, как человек – забавный навык, но влечет за собой ряд небольших неудобств. На этот раз я сперва почти всерьез опечалился, впервые за все время, что здесь живу. До сих пор-то мне все очень нравилось, включая ограничения всемогущества. Даже начиная с ограничений! Увлекательная оказалась игра.
– Тут я, наверное, тебя понимаю, – кивает Эна. – Это примерно как мне постоянно в человеческом теле ходить. И весело, и нелепо, и ужас как интересно, но и муторно с непривычки иногда. Одни только телесные желания чего стоят – то ему поесть, то ему попить, то, прости господи, в глаз соринка попала, изволь все бросить и ее вынимать… Но меня от такого только азарт разбирает. Ну, думаю, я тебе покажу! И отлично, между прочим, справляюсь. Я уже даже спала в этом теле, не покидая его, представляешь?
– Да ладно! – изумляется Нёхиси.
– Целых четыре раза, – гордо подтверждает Эна. – И обязательно буду пробовать еще.
– Лично я, чтобы хорошенько выспаться, превращаюсь в туман, или в кота, – говорит Нёхиси. – Даже не знаю, какой вариант мне нравится больше. Но спать человеком я дважды честно попробовал, и – нет уж, спасибо, хватит с меня.
– Зато человеком можно отлично выпить за встречу, – заключает Эна, внезапно вспомнив о содержимом кошелки. – Люди изумительно приспособлены для вдумчивой дегустации вин. Ты какое любишь? Красное? Белое?
– Я люблю запивать белое красным, – ухмыляется Нёхиси. – А можно наоборот. Ограничения ограничениями, но все-таки не настолько жалкое у меня положение, чтобы я был вынужден что-то одно выбирать!
Он так доволен, что в ночном небе появляется радуга, будем считать, что лунная – надо же как-то это удивительное метеорологическое явление объяснить. А что занимает полнеба, сияет, как три дюжины адовых луна-парков, и цвета расположены как попало – голубой, оранжевый, синий, снова оранжевый, красный, зеленый, желтый, лиловый, оранжевый еще раз – не будем придираться, на радостях еще и не такое сотворишь. Тем более, в четвертом часу утра никто ее не увидит, кроме дежурных патрульных Граничной полиции и двадцати восьми особо везучих туристов и горожан.
Самая страшная – ладно, на самом деле, ничего пугающего в ней нет, просто невообразимая, в которую без доказательств даже никто из близких друзей не поверит – так вот, самая сокровенная, тайная правда о Стефане заключается в том, что иногда он запирается дома, прячет в шкаф свой якобы вечно звучащий невидимый бубен, облачается в старый домашний свитер и трикотажные спортивные штаны, которыми, по-хорошему, плотоядных демонов надо распугивать, а не на живых людей надевать. И сидит там один, как сыч, безвылазно, как минимум, сутки, а бывает, что и несколько дней подряд. Именно так он представляет себе идеальный отдых, а все остальное, включая развлечения и удовольствия, для него – работа, дела.
Ясно, что отдыхает Стефан не от самой работы, а от работающего себя. Потому что – ну, правда, надо. Остановиться, выдохнуть, попросить весь мир помолчать (а заодно постоять в углу и подумать о своем поведении), слышать только скрип половиц, птичий щебет в саду и музыку, которую сам же включил, видеть только поверхность предметов, а не их тайную суть, посидеть в кресле с книжкой и бутербродом, поспать безответственно и беспамятно, как это принято у нормальных людей.
