Очередь на пограничный контроль оказалась совсем короткая, зимой сюда мало кто ездит, на то и зима. Показал проштампованный еще в электричке паспорт, выразительно взмахнул перед равнодушным лицом таможенника небольшим рюкзаком и почти бегом бросился к эскалатору, милосердно увозящему из погранчистилища в мир живых, на вокзал. Здесь освещение, слава богу, было нормальное, и не только освещение, а вообще все. В дальнем углу какие-то подростки в четыре руки играли на общественном фортепиано до боли знакомый школьный этюд, в другом громоздились книжные стеллажи и сидели не то ожидающие поездов пассажиры, не то просто любители старых бумажных книг. Кофейня-стекляшка «Баристократ», на которую он всем сердцем надеялся, но не особо рассчитывал, потому что вечно работает по какому-то странному, нелогичному расписанию, оказалась открыта, и бариста призывно взмахнул рукой – мол, давай сюда! То ли узнал, что все-таки вряд ли, то ли он всем так машет, когда надоедает сидеть без клиентов. Странно, на самом деле, что толпы к нему не ломятся, кофе в этой вокзальной стекляшке почти неприлично хорош.
Получив картонный стакан с капучино, вышел на улицу, в не по-зимнему теплую мокрую тьму и – так случалось всегда, словно внутри какую-то кнопку переключали – сразу вспомнил, зачем так часто сюда приезжает. В гости, навестить старого друга. Не кого-то из местных жителей, а весь город. Этот город – его старый друг. Пока живешь дома, об этом как-то не думаешь, уж точно не в таких выражениях, в голове не укладывается, звучит, как полная чушь, но билеты все равно регулярно покупаешь и едешь, всю дорогу изумленно спрашивая себя: ну вот зачем?! А когда выходишь на привокзальную площадь со стаканчиком кофе, все сразу отлично укладывается в голове и везде, где положено. Город-друг – что тут такого, нормально звучит.
Вспомнил, как Наташка совершенно всерьез когда-то его ревновала – к городу, как к человеку, шебутному, веселому другу студенческих лет. Женщины часто ревнуют к старым друзьям-собутыльникам сильнее, чем к новым подружкам, чувствуют, что те занимают в сердце совсем небольшое, но очень важное потаенное место, которое, даже если дружба закончится, все равно не достанется ни любовнице, ни жене. Расстались они, конечно же, не поэтому. Но все-таки и поэтому тоже. А может быть даже только поэтому. Теперь уже не поймешь.
Селился всегда в одной и той же квартире, на Швенто Стяпано. Маленькая студия, давно нуждающаяся в ремонте, зато до смешного дешевая, в центре, рядом с вокзалом, его устраивало, какая разница, где день-два ночевать. Хозяйку знал так давно, что невольно начал считать кем-то вроде одинокой двоюродной тетки и всегда приезжал с гостинцами – конфетами, пастилой, а она неизменно угощала его пирожками с капустой. Это создавало ложное, но приятное ощущение, что он не турист, не чужой в этом городе, а вернулся домой. Когда шел от вокзала привычным знакомым маршрутом, и позже, когда, выпив чаю и бросив в доме рюкзак, таким же знакомым маршрутом шел в Старый город, этот самообман был похож на правду больше, чем правда сама на себя.
В магазине на Вокечю, Немецком бульваре купил бутылку ангостуры из Тринидад и Тобаго, заоблачно дорогой – про запас, на тот вполне вероятный случай, если бары закроются раньше, чем ему захочется спать. Вильнюс всегда был для него собутыльником, любимым, а в последнее время, считай, единственным. Так-то пьянки не особо любил, вернее, не любил себя пьяным, нелепое раздерганное дурковатое состояние, или все раздражает, или тупо клонит в сон. Когда-то было иначе, может быть, дело в здоровом молодом организме, но скорее все-таки в хорошей компании и захватывающих разговорах обо всем на свете, которые начинались, стоило только сесть и налить. Вот в те дни выпивка делала его не злым, поглупевшим и сонным, а искренним и вдохновенным, и похмелья потом практически не было, а ведь пили, по большей части, всякую дешевую дрянь.
В компаниях и сейчас вроде не было недостатка, но то ли разговоры перестали его захватывать, то ли в организме что-то сломалось, все стало не то, не так. Однако в Вильнюсе все мгновенно возвращалось на место – искренность, вдохновение, способность практически не пьянеть, хотя пил здесь всегда в одиночку, ни с кем не говорил. Но быть в этом городе и означает вести с ним бесконечный, очень личный, захватывающий внутренний разговор. Обычно после двух-трех дней загула уезжал отсюда не в скорбном похмелье, а бодрым и отдохнувшим, еще и полным свежих рабочих идей. Идеальный, короче говоря, собутыльник, лучше не придумаешь – добрый советчик и вдохновитель. И, если потребуется, терапевт.
