Но вместо того, чтобы идти в супермаркет, я почему-то безответственно превращаюсь то ли в туман, то ли в облако, то ли в ночную тьму, то ли в мелкий дождь, который моросит практически непрерывно. Скажем мне за это спасибо: всю нашу погоду аж до будущей пятницы минувшей ночью в покер продул. Из чего, кстати, логически следует, что дождь настоящий. А я в этой климатической драме – банальный традиционный туман.
Я не нарочно сейчас превращаюсь, чтобы уклониться от похода за хлебом. И не от каких-то несовместимых с белковой жизнью возвышенных чувств. Просто со мной иногда такое само случается, без выраженного намерения и мало-мальски внятных внешних причин. В этом смысле, быть мной не особо удобно. Зато приятно; я имею в виду, превращаться в туман – огромное удовольствие. Особенно когда, как сегодня, это случается без усилий, само собой.
Ладно, спасибо, беру, – думаю я, блаженно рассеиваясь, расстилаясь, поднимаясь, окутывая все вокруг. – Главное, не забыть, с какой целью вышел из дома. У меня там художник голодный. Обязательно надо взять себя в руки и принести ему сыр и батон.
Тони Куртейн закрывает дверь за девчонками из циркового кружка; они уже довольно опытные путешественницы, чуть ли не с лета бегают развлекаться на Другую Сторону по выходным, но Тони Куртейн всякий раз при их появлении думает: «Ну, слава богу, вернулись, не сгинули, пронесло», – хотя никакого особого повода волноваться именно за этих девчонок у него нет. Просто они ему очень нравятся. Такие хорошие. Приятно, когда люди, вернувшись с Другой Стороны на Маяк, не просто: «Привет, спасибо», – и убежали, а вереща от восторга и страшно смущаясь, у тебя на шее висят. С другой стороны, приятно, когда эти люди – девчонки. Если бы Милый Мантас, или Дедушка Люба, да кто угодно из контрабандистов вдруг повис от избытка чувств у него на шее, вряд ли Тони Куртейн был бы этому рад.
Тони Куртейн достает из шкафа новый плащ, теплый, длинный, непромокаемый, практически непродуваемый, с капюшоном, на прошлой неделе его купил специально для прогулок к Зыбкому морю, чтобы не думать всякий раз на пороге: «да ну на фиг, какое море, там сейчас страшный ветрище и дождь», – и никуда не ходить. Но одевшись, он почему-то не выходит из дома, а наоборот, поднимается на второй этаж, открывает в спальне окно, садится на подоконник, свесив ноги наружу, смотрит вниз на оживленную улицу, освещенную разноцветными фонарями, думает: «Некуда торопиться, еще только начало восьмого, весь вечер у меня впереди.
Вечер и вечность, – думает Тони Куртейн, медленно и словно бы чужим голосом, как иногда бывает во сне. – Вечер и вечность у меня впереди, позади и всюду вокруг, – думает он и чувствует себя дураком, зато почему-то очень счастливым, а только это и важно. Счастье такая штука, дают – бери. Потом разберешься, что это было. Ну или не разберешься. Да и черт с ним…
Тони Куртейн сидит на окне, свесив ноги, смотрит на улицу, представляет, как бы он ее рисовал – яркие кляксы света, их зыбкие отражения в лужах, прозрачная разноцветная темнота и другая, настоящая темная тьма, рассекающая пространство, как шрамы в тех местах, где сквозь тонкую ткань знакомой реальности незримо, но явственно, как подкладка, просвечивает Другая Сторона.
Да елки, никак бы я это не рисовал! Потому что ни хрена не умею. Эй ты там, со своими художествами давай справляйся один! – думает Тони Куртейн и смеется, потому что тайная связь Смотрителя Маяка с двойником это, конечно, такая жуткая метафизика, что любой трижды мертвый жрец ногу сломит и попросит придумать чего попроще, но на практике иногда получается – ну просто очень смешно.
Рисует он, видите ли, – думает Тони Куртейн. – И из меня за нами подглядывает. Чтобы, значит, с натуры, по-честному. Выбрался на пленэр! Лучше бы ты весь целиком сюда заявился, – думает Тони Куртейн. – Отлично бы посидели. Я по тебе соскучился, хотя сам понимаю, что звучит это хуже, чем Миттохская ересь эпохи Третьей Империи – как вообще можно соскучиться по собственному двойнику, если считается, будто он твое продолжение? Но мало ли, что считается. С самим собой так круто, как мы в тот вечер на пляже, не посидишь.
Тони Куртейн сидит на окне, свесив ноги, смотрит вниз, туда, где вместо знакомой улицы бушует Зыбкое море, а над ним клубится зимний туман. Надо же, – думает Тони Куртейн, – не стало меня, ленивую задницу, дожидаться, само пришло и бушует под окнами, незримое, неосязаемое, но несомненное – для меня одного.
