Не стал дожидаться трамвая на остановке, какого тебе трамвая, ночь на дворе, пошел по рельсам, воображая себя трамваем – в шутку, конечно, он был уже почти трезв. Я иду домой пешком по трамвайным рельсам, отсюда до Белой улицы целых пять остановок, надо как-то себя развлекать. Впрочем, идти по рельсам и так оказалось не скучно, знал бы, каждую ночь бы по рельсам ходил, потому что когда идешь по тротуару, улица – ну, просто знакомая улица Швенто Стя… в смысле, Совиных крыльев, конечно, вечно у меня с топонимами беда. А когда по рельсам, как будто ты – дежурный трамвай, чего только тут не увидишь, крепостные стены, увитые харненским вьющимся мхом, белую тень Бесконечного Храма Первой Империи, как на картинке в школьном учебнике, и как в том учебнике подрисованную чьим-то зеленым карандашом, гараж дяди Коли, где стояла машина «Победа», серо-зеленая, не на ходу, но такая красивая, словно ее изваяли своим дыханием мертвые Вечные демоны… боже, откуда вдруг взялись какие-то «вечные демоны», что я вообще мету, в смысле, о чем я думаю, спрашивал он себя не то чтобы с ужасом, скорее с досадой: мне завтра в полдень заступать на дежурство, зачем я сошел с ума? Подозревал, что дело именно в рельсах, если сойти с них, все сразу пройдет, вместо Бруссанской арки, которая, на минуточку, была построена за океаном, в джунглях Сатовери и благополучно разрушена дымными феями примерно три тысячи лет назад, причем в кино, а не в жизни, просто в глупом детском кино; на самом деле, важно не это, а что вместо сказочной арки, которой здесь быть не может, наконец появится нормальная улица Швенто Совиного Стяпано, слева лавка «Подарки из Прованса», справа атруст шудемии… господи, что за «шудемия», какой «атруст»? Я реально настолько чокнулся, что языки на ходу выдумываю? Вообще не смешно.
В нерешительности остановился на перекрестке: куда теперь? До дома отсюда прямо, остался всего квартал, пять остановок пешком по рельсам до Белой улицы, два с половиной часа электричкой, потом от вокзала метро, это понятно, но слева тропинка, уводящая в темноту, он ее сразу узнал, та самая, по которой однажды больше всего на свете хотел, но не решился пойти, испугался, лет восемь мне тогда было, но сейчас-то я взрослый, – торжествующе думал он, доставая из кармана бутылку Элливальского розового, то ли на радостях, то ли все-таки для храбрости, но надо, обязательно надо выпить хотя бы глоток, потому что бог с ней, с тропинкой, а вот улица справа, освещенная факелами! Главная улица моей жизни, центральный проспект самых сладких, счастливых снов, которые забывал прежде, чем успевал проснуться, но сейчас-то сейчас, – говорил он себе, пытаясь вытащить трясущимися руками туго забитую пробку, – я совершенно точно не сплю.
– Дайте сюда, я открою, – раздался голос вроде бы откуда-то сзади, издалека, но одновременно совсем рядом с ухом, чужое дыхание, горячее, как пар из кипящего чайника, почти его обожгло. Бутылка куда-то делась, хотя он никому ее не давал, но почти сразу снова оказалась в руках, и далекий горячий голос стал человеком, кажется, мужиком, хотя это не точно, сейчас все было не точно, на то и сон. Все-таки сон?
Сделал глоток, поперхнулся от неожиданности: слишком крепко, вино не может быть крепким, как… ай, ну да, ром. Точно же ром, ангостура, Тринидад и Тобаго, я его покупал, – вспомнил он, и все остальное вспомнил, сделал еще глоток, слишком большой, на радостях, едва устоял на ногах, но незнакомый чувак из сна, наяву оказавшийся просто прохожим в длинном дождевике с огромным, закрывшим лицо капюшоном, его подхватил, поволок за собой куда-то, усадил на скамейку, почему-то сухую, хотя весь вечер шел дождь. Сел рядом. Спросил:
– Вы в порядке? – И сам себе тут же ответил: – Вроде бы, да.
Отобрал у него бутылку, то ли отпил, то ли просто рассмотрел этикетку, наконец вернул и сказал:
– Красиво живете. И погуляли красиво, навскидку, как минимум, по четырем чужим, в равной степени невозможным для вас путям. И даже целы остались – ну, это, конечно, я молодец. Но вы сами тоже не промах, шикарно по рельсам шли. Как вас зовут-то, помните?
Он удивился вопросу – не настолько я пьяный, чтобы имя забыть. Но почему-то надолго задумался, не вспоминая, а словно бы выбирая одно из бесконечного множества, скорее судеб, чем просто имен. Наконец сказал: «День», – не настоящее имя, а старое школьное прозвище, производная от «Денис».
– Хорошее имя, – кивнул незнакомец, поднимаясь с мокрой скамейки. – Я бы на вашем месте постарался оставить его себе навсегда.
Опомнился, когда незнакомец уже подошел к перекрестку. Вскочил, побежал, догнал. Спросил:
– Слушайте, что это было? Я что, уснул на ходу и упал?
Тот обернулся, из-под капюшона сверкнули – ну, наверное, просто фонарный свет так удачно упал – пожалуй, слишком большие для нормального человека глаза. Сказал:
