– Потому что когда Милда решила бросить карьеру в портовой администрации и открыть таверну, все наперебой твердили, что это безумие: забегаловок в городе уже и так чуть ли не больше, чем жителей, в новую без истории, репутации и какой-нибудь мало-мальски необычной кухни, вряд ли кто-то пойдет. Советов она не послушала и, сами видите, правильно сделала. И назвала таверну «У Безумной Милды», чтобы подразнить друзей, – улыбнулся Эдо Ланг. – По крайней мере, мне так рассказали. Я же тоже, когда про ее таверну услышал, первым делом об этом спросил.
Он умолк, да так надолго, что Зоран решил, что теперь его очередь говорить, но не знал, о чем. В этом трудность общения с почти незнакомцами, особенно когда они тебе нравятся, и хочется тоже как-то блеснуть. Что ему вообще интересно? Ясно, что искусство тема беспроигрышная, но про картины особо ничего не расскажешь. Их надо показывать. И смотреть.
– Самое удивительное с этими фальшивыми воспоминаниями Другой Стороны, – неожиданно сказал Эдо Ланг, – что я помню, как был художником. Юным, наглым, наивным, невежественным, не особо талантливым, как я сейчас понимаю, но тогда-то, конечно, считал, я круче всех. Впрочем, неважно, что я считал и каким был художником, потому что на самом деле я вообще никаким художником не был. Никогда. Не было такого факта в моей биографии – ни здесь, ни на Другой Стороне. Только фальшивая память о том, как я якобы в юности был художником, а потом по ряду причин перестал. Память фальшивая, но опыт все равно настоящий – в том смысле, что он, этот опыт, меня нынешнего сформировал. Представляете? Не только мой ум, обманутый Другой Стороной, но и тело помнит, как оно было счастливо, когда рисовало. Весь я это помню, полностью, целиком. И до сих пор точно знаю, зачем это делал, чего от себя и от всего остального мира хотел. Не будь у меня этих фальшивых воспоминаний, я бы так ни черта и не понял про искусство – и в целом, и конкретно Другой Стороны. Причем понял-то правильно. Ну, то есть только начал кое-что правильно понимать, но это как раз нормально, с познанием вечно так, чем дальше продвинулся, тем яснее видишь, что находишься в самом начале пути… Вот это, наверное, самое невероятное в истории моей жизни – прийти к настоящему пониманию, опираясь на ложные воспоминания, на опыт художника, которого никогда не было, но все равно теперь есть. И никуда уже от меня не денется, мой навсегда.
– Ничего себе, – растерянно выдохнул Зоран. И повторил, потому что молчать невозможно, а подходящих слов у него пока не было: – Ну ничего себе!
– Сам в шоке, – усмехнулся Эдо Ланг. – И ведь в предисловии к книжке не напишешь такое. Даже друзьям не расскажешь: они не художники, ни черта не поймут, зато на всякий случай забеспокоятся, все ли со мной окей. А вам рассказать – нормально. Потому что мы не настолько близко знакомы, чтобы вы стали всерьез волноваться за мою горемычную психику, которую, будем честны, такой ерундой не проймешь. И при этом вы очень крутой художник. Сто пудов, знаете, о каком именно опыте, который иначе получить невозможно, я говорю.
– Наверное, – кивнул Зоран. – Когда вы сказали: «чего хотел от себя и от всего остального мира», – стало ясно, что вы очень важное знаете. Что художник не просто картинки рисует, а всегда чего-то хочет от мира – изменений? какого-то чуда? просто ответа? – никто почему-то не понимает. Хотя казалось бы, чего тут понимать.
Они потом еще долго сидели в саду на перевернутых ящиках. Эдо Ланг рассказывал, как жил на Другой Стороне. В основном про работу инсталлятором в выставочных залах и художественных галереях, смеялся: «Вы, наверное, решили, я чокнутый, когда ваши картины стал перевешивать? А я просто истосковавшийся по настоящей работе профессионал». И еще про путешествия по разным странам и городам Другой Стороны. На этом месте Зоран чуть не заплакал от зависти. У человека всю жизнь была куча работ с жестко расписанным графиком, но он все равно умудрялся выкраивать время на долгие путешествия, хотя бы раза три-четыре в году, а коротких поездок в соседние города вообще не сосчитать. А я, – думал Зоран, – сам себе хозяин, делаю что хочу, а с тех пор, как сюда переехал, ни разу не путешествовал. Это я, получается – сколько? почти двадцать лет? серьезно? – здесь сиднем сижу.
Эдо Ланг, уж на что увлекся собственными историями, заметил, как его перекосило. Спросил:
– Вы чего? Вам о Другой Стороне неприятно слушать? Тяжело?
Зоран помотал головой.
– О Другой Стороне интересно. Я же там вообще никогда не бывал, а вы вон сколько изъездили. И главное, ничего не забыли, теперь можете рассказать о том, чего никто из наших не видел. Я сейчас на себя рассердился: вроде столько возможностей путешествовать, а я дома сижу. Как будто засосала трясина, вылезти не могу. Только трясина не дом и не город. Трясина – я сам.
Эдо скривился, словно от боли, как будто Зоран не себя, а его ругал. Сказал:
