Ругала себя, конечно. Говорила себе: зачем ты за ним идешь, что творишь, так нельзя, отстань от бедняги, придумай повод срочно уйти, отвяжись от него, оставь человека в покое, какую тебе картину, совсем сдурела? Вот он сейчас еще немножко с тобой поговорит и каааак все вспомнит! И что тогда, интересно, делать? Чокнется же чувак!
И одновременно была так рада – Зорану и обещанному подарку, и восторгу в его глазах, и тому, как Зоран в нее вцепился с явным намерением больше не отпускать – что не могла сбежать от него, как Золушка с бала. Ну как – «не могла», не хотела. Придется, конечно, куда деваться, но не прямо сейчас.
Дело, понятно, еще и в том, что на Этой Стороне всегда охватывает эйфория, вернее, то, что с непривычки кажется эйфорией пришельцам с Другой Стороны. Для местных-то упоительная легкость и полнота бытия – норма, точка отсчета, вроде ноля на линейке, от которого только начинают плясать. То есть может быть и гораздо лучше, если день задался; удивительно, впрочем, не это, а то, что они при такой-то блаженной норме как-то ухитряются грустить и страдать, и даже впадать в отчаяние. В отчаяние, твою мать! И ссорятся, и скандалят, и драки бывают такие, что не разнять, пока сама не увидишь, невозможно поверить, какие здесь страсти порой кипят. Могут себе позволить. Легкость и полнота бытия, когда к ним с детства привык, жизненным драмам совсем не помеха. Но если ты родился на Другой Стороне, привыкнуть к этому восхитительному состоянию невозможно, хоть через день сюда приходи. Неудивительно, что гости с Другой Стороны здесь часто чудят, хуже пьяных, и это, на самом деле, скорее удача, дополнительный шанс привлечь внимание сотрудников Граничной полиции и благополучно вернуться домой.
Люси как раз особо никогда не чудила, держала себя в руках – ну так она и в юности на студенческих пьянках самой стойкой была. Но отказаться от радости из осторожности, чтобы беды не вышло, в этом состоянии оказалось практически невозможно. И сразу стало ясно, почему все местные кажутся легкомысленными храбрецами, даже когда мирно пекут пироги, ремонтируют автомобили, возятся в огородах или за столами сидят. Выбирая между радостью и безопасностью, они всегда выберут радость; на самом деле, даже не то чтобы именно «выберут», выбор предполагает нравственное усилие, а для них подобный вопрос вообще не стоит. Это натурально носится в воздухе, лежит в основе культуры, определяет базовые особенности поведения; короче, здесь – так.
И теперь Люси совершенно в местных традициях говорила себе: отлично же получилось, судьба сама нас столкнула, нос к носу, чтобы не отвертелись, ей виднее, зачем, пусть идет, как идет. И одновременно, согласно культурным традициям своей родины, тревожилась за Зорана и ругала себя за легкомыслие на чем свет стоит. И сама над этой раздвоенностью посмеивалась – той частью, которая бесстрастно наблюдает за всем остальным человеком как бы немного со стороны.
Зоран вынес в палисадник у дома легкие плетеные кресла, завернул Люси в плед, хотя вечер был теплый, торжественно, как торт разрезают на именинах, открыл бутылку вина. Сказал:
– Это «Белый день», элливальское вино урожая позапрошлого года; мне объяснили, он оказался супер-удачным для винограда, потому что там была какая-то невиданная жара. Зимой, да еще и на улице белое пить не особо принято, но эта бутылка с открытия выставки. Клаус расчувствовался и мне ее подарил. Я все не мог придумать подходящий повод ее распить, а теперь ясно, что бутылка вас дожидалась – раз уж вы на открытие не пришли.
Про это элливальское белое Люси от кого только не слышала. Но не пила ни разу: все восторженные рассказчики покаянно признавались, что уже прикончили свой запас. Их можно понять, – думала Люси, попробовав вино, такое же легкое и ликующее, сладкое и слегка горьковатое, как сам воздух Этой Стороны. – Такого сколько ни выпей, все равно покажется мало, как счастья. Глупо же быть счастливым и вдруг из экономии перестать.
