Потому что – ну да, по идее, я много чего невозможного повидал, причем добрую половину этого невозможного сотворил самолично, далеко не всегда понимая, как оно мне удалось. Но все равно, когда вылезаешь на крышу декабрьской ночью, как-то не ожидаешь, что там тебя встретит летняя ночь. Такая теплая, ласковая, неистово пахнущая полынью, липами и недавно прошедшим дождем, что сердце рвется – это, к счастью, метафора. Пока – метафора, хрен его знает, что будет со мной потом.
– Я хотел еще солнце и радугу, как бывает летом сразу после дождя, – говорит Нёхиси. – Чтобы ты совсем охренел. Но в последний момент передумал. Я же твердо обещал Стефану никогда не менять местами день с ночью. Почему-то для него это важно. Не хотелось бы его подвести.
– Ничего, мне и так хватило, спасибо, – говорю я. И повторяю: – Спасибо. – И еще раз: – Спасибо! Слушай, я бы повис у тебя на шее, да крылья боюсь помять.
– Да что этим крыльям сделается? – удивляется Нёхиси. – Они же иллюзия. Ну помнешь, великое дело. Расправятся как-нибудь. Или новые потом отрастут.
Мы сидим на крыше, на самом краю, болтаем ногами, Нёхиси это дело ужасно любит, причем чем больше ног, тем ему больше нравится, вот и сейчас лишних шесть штук отрастил. Кофе мы уже благополучно допили. И оба думаем, что сейчас не помешало бы чего-то покрепче, но лень вставать и спускаться в дом за бутылкой, которую перед этим еще надо наколдовать. То есть ясно, что в какой-то момент мы это все-таки сделаем, потому что нашу летнюю ночь обязательно надо отметить, но прямо сейчас и так хорошо.
– Вы чего творите, ироды? – раздается снизу знакомый голос. До боли, я бы сказал, знакомый. Хотя сейчас Стефан, можно спорить, считает, что это мы его боль.
– Сегодня только я ирод! – гордо сообщает ему Нёхиси. – Это моя погода. Он мне ее проиграл!
– Плохо дело, – откликается Стефан. – Это что ж, мне теперь с тобой ругаться придется? Я-то думал, просто дам твоему дружку пару раз по башке и пойду себе спать.
– Хренассе у тебя романтические фантазии, – вставляю я.
– Залезай к нам, – предлагает Нёхиси. – Если хочешь ругаться, будем, мне для тебя ничего не жалко. Отлично посидим.
– Естественно, я к вам залезу! – угрожающе говорит Стефан. – А как ты думал? Домой, рыдая, пойду?
Вместо того чтобы просто оказаться на крыше, он идет в дом, лезет из кухни по приставной лестнице и протискивается в окно, как сделал бы любой нормальный человек, просто за неимением выбора. Ну, Стефан известный пижон.
– Это уже ни в какие ворота, – говорит он, усаживаясь между нами. – Летняя ночь в декабре! И не только на вашей многострадальной улице, а во всем городе сразу, включая спальные, блин, районы. Плюс девятнадцать, я на градусник посмотрел. Не то чтобы мне не нравилась такая погода. Лично я оставил бы ее навсегда. Но нарушать законы природы в настолько глобальных масштабах нам тут пока нельзя.
– Ну ненадолго-то можно, – беспечно улыбается Нёхиси. – Например, до утра. Никто не узнает, кроме пары десятков прохожих, или сколько их там…
– Да пара сотен, как минимум, – говорит Стефан. – Все-таки не деревня, а город. Всегда найдутся те, кто не спит по ночам.
– Везет им! – вздыхаю я. – Вот так выходишь на улицу в декабре в три часа ночи, а там внезапно вечное лето. Пахнет дождем, и листва на деревьях, и цветы, и трава. Я бы спятил, если бы со мной такое случилось – от счастья. Завидно – жуть.
– А до сих пор, значит, не спятил, – ухмыляется Стефан. – Типа все в порядке с тобой.
– Теперь-то в порядке, – встревает Нёхиси. – Но ты бы его час назад видел! Такой смурной сидел – кошмар. Готов спорить, у всей улицы молоко прямо в холодильниках скисло. А могло бы и во всем городе. Но эту катастрофу я, как видишь, предотвратил.
– Кофе выпить со мной успеешь? – спросил Тони Куртейн. – Или только расскажешь, почему и куда тебе срочно пора убегать?
– Я столько кофе не выпью, сколько успею, – усмехнулся Эдо. – Поэтому предлагаю начинать не с него.
И достал из внутреннего кармана бутылку айсвайна, которую еще в конце октября привез из Берлина специально для Тони, но сунул в шкаф и забыл.
– Мало того, что надолго пришел, так еще и с бутылкой. Ну прям в лесу кто-то помер, – хмыкнул Тони Куртейн.
– В том лесу эпидемия, – согласился Эдо, доставая киршвассер[6] того же происхождения. – Косит всех. Я же, понимаешь, за осень понавез тебе кучу гостинцев, но вечно о них забывал. А сегодня внезапно нашел тайник и понял, что ты все это время сидел как наказанный без подарков. Ну, кто ж тебе виноват? Сам дурак, что связался со мной.
– Это сколько же в твоей куртке карманов? – изумился Тони Куртейн после того, как на столе появилась третья бутылка со смородиновым рижским бальзамом.
