– Слишком мало, как выяснилось. Все не влезло, буду носить частями. Это примерно четверть. Я реально до хера понавез. Почему-то во всех поездках – во всех двух, но тенденция уже очевидна – истерически закупаю тебе подарки и потом с ними таскаюсь, как дурак. Хотя почти все, кроме, разве, айсвайна можно и дома найти. Наверное, пытаюсь таким образом извиниться за то, что не могу позвать тебя с собой. То есть позвать-то могу, но в наших с тобой обстоятельствах это как издевательство прозвучит.
– Да, вот это правда обидно, – кивнул Тони Куртейн. – Ух я бы с тобой поездил! Путешествия – лучшее, что с нами было вообще.
– Может еще и поездим, – неуверенно сказал Эдо. – Прямо сейчас совершенно не представляю, как это могло бы устроиться, сидим, как две цепные собаки: ты к Маяку привязан, а я к Другой Стороне. Но жизнь длинная. И большая затейница. Чего угодно можно от нее ожидать. В конце концов, я вот прямо сейчас сижу тут с тобой. Еще недавно такое тоже невозможно было представить. Всего-то чуть больше года назад.
– С чего начинать-то будем? – спросил Тони Куртейн, оглядывая бутылки. – Мы после этого выживем вообще?
– Начинать однозначно с айсвайна. Это полный трындец. Не хуже, чем у твоего двойника в кафе угощают. А остальное можешь убрать от греха подальше. Нет у нас задачи любой ценой сегодня все выжрать. Можем, но не обязаны. Имеем полное право не погибать.
– Ну хоть какой-то толк от твоих разъездов, – усмехнулся Тони Куртейн, попробовав айсвайн. – Хорошую штуку привез.
– От моих разъездов и так дохренища толку, – заметил Эдо. – Например, у меня от них крылья за спиной вырастают. Горы могу свернуть. А мне сейчас как раз по приколу сворачивать горы. А то чего они несвернутые стоят?
– Ну разве что, – согласился Тони Куртейн. И признался, хотя был уверен, что никогда это прямо не скажет: – Я чуть не рехнулся, когда ты в Ригу поехал, а потом почти сразу в Берлин. Боялся, ты заново сгинешь. А теперь ты в Барселону намылился, и я снова боюсь. Все твои аргументы помню, можешь не повторять. Они не работают, когда все внутри вопит: «Трындец!» Ну ничего не поделаешь, это у меня теперь до конца жизни такое утонченное развлечение – бояться за тебя.
Эдо молча кивнул и развел руками – дескать, ничего не поделаешь, другого меня, о котором можно не беспокоиться, у нас с тобой все равно нет. Наконец сказал:
– Глупо уговаривать тебя не тревожиться, это же кнопкой не отключить. Но ты вот что имей в виду: до сих пор все, что со мной случалось, оказывалось к лучшему. И то, что сгинул на Другой Стороне и столько лет там болтался неведомо кем. И то, что неутолимой дурной тоской по невесть чему там маялся без малейшего шанса понять, о чем на самом деле тоскую. И даже желтый свет твоего Маяка, в итоге, пошел мне на пользу, превратил мою жизнь в череду невозможных событий. По-настоящему невозможных, а не «почти». Это, наверное, и есть счастье – оказаться в такой точке своей судьбы, откуда благодаришь все предшествовавшие этому моменту события, включая самые страшные, за то, что в итоге тебя сюда привели. Предложи мне сейчас обменять судьбу на другую полегче, ни за что бы не согласился. Это я к чему говорю – если вдруг действительно сгину, потом наверняка окажется, что это была очередная удача. Так что ты бойся, конечно, если иначе не получается. Но делай поправку на вот это вот все.
– Хочется сейчас сказать тебе, что ты псих и придурок, – вздохнул Тони Куртейн. – Но и я, на самом деле, не лучше. В одной палате для буйных можно нас запирать. Пережить все это веселье заново ни за что бы не согласился, попросил бы сразу меня пристрелить. Но тому, что вышло в итоге, я, как ни крути, тоже рад. И не готов обменять сегодняшнего себя на другого Тони Куртейна с легкой, счастливой судьбой… которая мне ни при каких обстоятельствах не светила, потому что связался с тобой. Уж ты-то умеешь собирать приключения на свою задницу так, чтобы досталось всем, кто рядом стоит, – добавил он.
– Умею, – согласился Эдо. – Шеф Граничной полиции Другой Стороны как раз недавно сказал, что у меня легкая рука.
– В каком смысле?
– По его словам, я лечу, роняя все на своем пути, но оно при этом не падает, а тоже летит.
– Сразу видно понимающего человека, – невольно улыбнулся Тони Куртейн.
– При условии, что он человек.
– А кто?
– Понятия не имею. Чего только о нем не рассказывают, а Стефан с удовольствием подтверждает все версии: да, конечно, я демон! Конечно, русалка-оборотень! Конечно, милосердное божество! Конечно, древний идол, вырезанный из камня и случайно оживший от неосторожного колдовства! Конечно, сын восточного ветра и старой девственницы, а может, черт меня разберет, я их дочь? И ржет довольный, типа отмазался. Гуманитарная наука в моем лице пока только гудит от умственного напряжения. Недостаточно данных, – говорит.
