отвечал Багал. — Какие у нас дела? Срок отбываем на
этом свете, а дел вообще никаких нет. Да,
неприятности сейчас у всех, — вздохнул он.
— Нам что-то уж слишком много их досталось.
— Аллах милостив, Зелимхан, надо быть довольным
его предначертаниями.
— Слава ему. А что же еще делать? Я доволен
им, — Зелимхан махнул рукой.
Оба они умолкли. Вошла Бици. Она
приветствовала гостя, как положено, спросила его о здоровье, но
в глазах ее было удивление. Понимая, что явился этот
гость неопроста и у мужа происходит важный разговор,,
она тотчас вышла.
— Чернов нездешний человек, — снова начал
Одноглазый. — Что можно требовать от бездомного
русского? А вот за оскорбление, которое нанесли
вашей семье Говда и его сын, на -вас ложится
позор.
— Это пустая условность наших обычаев, Багал, —
сказал Зелимхан. — Кто бы его не причинял, чеченец
или русский, зло остается злом. Если его причинил
чужой человек, почему бы ему «е отплатить
тем же?
— Тоже верно, — согласился Одноглазый, — и все
же мы живем по своим обычаям. Есть закон адата.
Кровная месть испокон веков существует между
чеченскими родами, а не между чеченскими и русскими.
Подумай сначала о своей чести, Зелимхан, — Багал
поднялся. — Ну, я пошел. До свидания.
— Подожди, Багал, сейчас подадут ужин. Покушай,
потом пойдешь.
— Нет, баркалла, я сыт.
— Все уже готово, я сейчас подаю, — отозвалась
Бици, появляясь в дверях.
— Нет, Бици, пусть будет много добра в вашем
доме. Я тороплюсь, — и Одноглазый ушел.
— Все говорят, что этот Багал бывает у
пристава, — робко сказала Бици, вопросительно глядя на
мужа.
Зелимхан не ответил ей. Он ласково обнял жену
и задумался: «Честь, конечно, прежде-всего. Все, что
наделал тут бездомный русский, забудется... А вот
Говда и его сын покрыли нашу семью позором. Пожалуй,
этот воришка прав!»
— Все хорошо, лишь бы ты оставался с нами, —
донесся до него голос жены. — А Адод, между прочим,
даже из дома не вышел...
* * *
В предрассветных сумерках Зелимхан и Солтамурад
ехали по узкой черной дороге. Утро было прохладное,
и всадники кутались в бурки. Лошади шли шагом.
— Он обязательно проедет здесь, — сказал
Солтамурад.
Братья отъехали на два десятка шагов от проезжей
дороги и спешились на опушке густого леса. Они
развели большой костер. Зелимхан присел у огня, а
младший брат стоял, прижавшись спиной к кряжистому
буку. Он поздно вернулся из Махкетов, куда ездил пЬ
поручению Зелимхана, и не успел выспаться.
Весна была в разгаре. В утреннем воздухе,
переполненном ароматом сочных трав и распускающихся
цветов, тревожно носились птицы, чувствуя
приближение грозы.
Там, на западе, блеснула молния. Казалось, кто-то
ослепительным зигзагом перечеркнул бледное небо. На
этот раз гром загремел совсем близко. Но начавшийся
было дождь прекратился, порывы ветра тоже вдруг
стихли, и деревья, только что с глухим шелестом
клонившиеся на восток, величаво выпрямились, угрюмо
возвышаясь над людьми...
На лице Зелимхана играли отблески костра. Он
задумчиво глядел на огонь, и лицо его было сурово, как
у человека, вспоминающего свои обиды.
Но вот из-за темного леса пробился первый бледный
луч солнца. Зелимхан взял несколько сухих сучьев,
принесенных Солтамурадом, и бросил их в огонь. Треск
разгоревшихся веток нарушил тишину леса.
— Я сам выйду ему навстречу, а ты сиди здесь,
пока я не крикну тебе, — сказал Солтамурад и,
приподнявшись на носках, посмотрел вниз, на дорогу.
Взяв длинную ветку, Зелимхан поправил полено
в костре, затем повернулся к брату и смерил его
долгим недовольным взглядом.
— Нет, это сделаю я сам. — Тон абрека был
решительный, не терпящий возражений. Чуть помолчав, он
продолжал: — Думаю, что он появится один и тогда
просто некрасиво будет, если на одного нападут двое.
Но даже если их будет и пять человек, я справлюсь с
ними один. Так что ты сиди на месте, — он снова умолк,
яоправлия огонь в костре. — Вполне достаточно, если
ты станешь свидетелем, чтобы завтра махкетинский
старшина не болтал лишнее своим односельчанам
и приставу Чернову.
— А вдруг они тебя...
— Ничего они мне не. сделают, — криво усмехнулся
Зелимхан. — Ты слушайся меня, и все будет хорошо.
Недовольный решением брата Солтамурад опустил
голову и, с минуту постояв молча, оказал:
— Да как же это получается, если мы по адату
отомстим ему за обиду, неужто он снова побежит к
приставу с жалобой? — на лице юноши было написано
недоумение. — Какой же он тогда чеченец?
— А вот такой, — ответил Зелимхан и вздохнул.
— Ты забываешь, что старшина — слуга пристава,
а слуги теряют не только совесть, но и связь со своим
народом.
В этот момент вороной конь Зелимхана вдруг
перестал жевать траву, поднял голову и, навострив уши,
уставился на дорогу. Зелимхан посмотрел туда же
я увидел вдали двух всадников, выезжающих из
ущелья.
— Иди спрячь коней, да и сам не показывайся, —
велел абрек брату и, спрятав ружье под буркой,
спустился на дорогу и встал на обочине.
Когда всадн-ики подъехали поближе, Зелимхан
узнал сидевшего на высоком сером коне старшину Говду.
Легким кивком головы ответив на приветствие харачо-
евца, тот хотел было проехать дальше, но Зелимхан
вышел вперед и подчеркнуто спокойно сказал:
