вырвавшийся из клетки в родные леса. Его тонкие
ноздри трепетали, впитывая родные знакомые запахи,
чуткое ухо улавливало каждый звук, глаза отмечали
детали, о которых не имеет представления ни один
горожанин. Каждый мускул его тела, как сжатая
пружина, был готов к мгновенному действию — внезапному
прыжку, стремительному бегу, разящему удару.
В этих местах ему был знаком каждый кустик.
Какой из безлюдных тропинок ему идти? Но что это?
Хрустнула ветка. Зелимхан мгновенно повернул голову,
и ему показалось, что это сон: в десяти шагах от него
стоял его родной брат.
— Солтамурад, ты?
— Конечно, я!..
Братья обнялись и с минуту стояли молча, не зная,
с чего начать разговор.
— Как это случилось, почему ты здесь? — спросил
наконец Зелимхан, осторожно трогая брата рукой,
будто не веря своим глазам.
— Я уже вторые сутки сижу здесь в засаде, —
отвечал Солтамурад, снимая с плеча свое курковое ружье.
— Что-нибудь серьезное?
— А как же! Услышав, что ты бежал из грозненской
тюрьмы, все Веденские чиновники всполошились и,
вооружившись, рыщут по этой дороге.
— И больше ничего?
— Ничего.
— Слава аллаху! — облегченно вздохнул
Зелимхан. — А я уж подумал, что какая-нибудь новая беда
выгнала тебя из дому.
Солтамурад сразу помрачнел. Фраза Зелимхана
невольно напомнила ему, каким беспомощным оказался
он, младший из братьев Гушмазукаевых, когда все
беды обрушились на семью Бахо. А ведь все началось с
того, что невесту-то отняли именно у него.
— Когда ты появился, — сказал Зелимхан, — я как
раз раздумывал над вопросом: куда мне
направиться — прямо в Ведено или сначала заглянуть в Харачой.
— Конечно, сначала окажи почтение своему
дому, — обрадовался Солтамурад. — Идем скорее!
Братья двинулись лесом, вдоль дороги.
— Ну, рассказывай, как там у нас дома? — спросил
Зелимхан.
— Ничего особенного, все по-старому, — вяло
ответил Солтамурад.
— Все живы, здоровы?
— Здоровы.
— А как поживает дед? — спросил Зелимхан о
дедушке Бахо. Солтамурад, более всего боявшийся этого
вопроса, глядя в сторону, ответил:
— И он тоже ничего, — ему хотелось всячески
оттянуть печальный разговор о смерти деда, хотя он
прекрасно понимал, что через какой-нибудь час брат
узнает правду.
Недовольный его ответами, Зелимхан на минуту
умолк, а Солтамурад, желая переменить тему, спросил
об отце.
— А где остался Туша?
— За несколько часов до моего побега из тюрьмы
его с вещами увели из камеры, — ответил Зелимхан.
— А куда?
— Точно не знаю. Предполагаю, что его увез тш во
владикавказскую тюрьму.
— А Иса и Али где?
Услышав имена двоюродных братьев, Зелимхан
снова взволновался, к горлу подступил ком. и он не сразу
ответил.
— Их тоже перевели куда-нибудь? — спросил
Солтамурад.
— Да вознаградит тебя аллах миром, их нет в
живых, — с трудом вымолвил Зелимхан.
— Ой! — только и произнес младший брат.
После долгого молчания Солтамурад спросил:
— Как же это случилось? Где они умерли?
— На каторге нам пришлось испытать много
тяжелого, — печально сказал Зелимхан, — там умер Али,
а Ису мы привезли в Грозный больным, здесь, в
тюрьме, и он скончался.
Некоторое время они шли молча, оба, видно, думая
об одном.
— Что. это ты хромаешь? — прервал молчание
Зелимхан.
— Да так, ушибся немного, — Солтамураду
мучительно стыдно было рассказать старшему брату о
неудачной своей попытке отбить у врагов невесту. Рана,
полученная им тогда, с его точки зрения, нисколько не
спасала его чести.
— Это ничего, пройдет, — спокойно заметил
Зелимхан и вдруг остановился, прислушиваясь. Мгновенно
оба замерли: совсем недалеко, со стороны дороги,
явственно слышались голоса.
Неслышно, как тени, братья двинулись в том
направлении, откуда доносился разговор. Потом
Зелимхан осторожно раздвинул ветви кустарника, и они
увидели запряженную костлявой клячонкой арбу, в
которой сидел крестьянин в поддевке из рваной овчины.
Неподалеку от него, поперек дороги, на гладком, холеном
коне восседал краснорожий лесничий. В руке у него
была плетка. ч«-
— Нет у меня рубля. Были бы деньги, я бы сюда не
приехал, — хзлуро оправдывался крестьянин,
сбрасывая с арбы сухой валежник.
— Нет, значит, и дров не увезешь. А ну, давай
побыстрее, мне некогда! — лесничий замахнулся
плеткой. — А ущерб, который ты нанес государственному
лесу, должен будешь возместить.
— Не надо со мной так говорить, — взмолился
крестьянин. — Я ведь собрал гнилой валежник, ни
одной живой ветки не тронул, — и он шершавой рукой
смел с телеги последние щепки и мусор.
В этот момент Зелимхан решительно «вышел на
дорогу. Худой, в рваном коротком бешмете, он гордо
остановился на обочине.
— Эй, ты! Что придрался к человеку? — спокойно,
но властно окликнул он лесничего. В первый момент
тот опешил, но, разглядев вновь прибывшего, заорал:
— А тебе какое дело? Иди своей дорогой!
Лесничий замахнулся плеткой, но, словно не
замечая этого, Зелимхан вплотную подошел к нему и
схватил за узду его коня. Конь замотал головой, заржал,
встал на дыбы, но, почувствовав могучую руку,
подчинился человеку. Та же перемена — от заносчивости
к покорности — очень быстро произошла с всадником.
Глядя в лицо Зелимхана, лесничий весь как-то
слинял. А лицо это было достаточно выразительно:
