Грянули выстрелы. Одна пуля, ударившись о
камень, разбила его, и осколок слегка царапнул лицо
Солтамурада, который нагнулся.
Зелимхан даже не пошевелился, хотя вторая пуля
прожужжала совсем близко от него. Младший брат
поднял ружье, чтобы снять с коня помощника приста-
за, но старший остановил его.
— Оволочи! — выругался офицер. — Цельтесь
лучше!.. — он выхватил револьвер.
Тогда только выстрелил Зелимхан. Помощник
пристава откинулся в седле, и револьвер выпал из его рук.
Конь его дико шарахнулся в сторону и, сбросив седо-
ка, понесся прочь. Солдаты тотчас повернули лошадей
и ускакали.
— Солтамурад, ты ничего не видел, ничего не
знаешь. Понял меня? — предупредил Зелимхан брата,
когда они вошли в лес. А позже, уже подъезжая к
Харачою, сокрушенно покачал головой и зло заметил:
— Действительно сволочи! Ведь и правда, они
использовали этого юношу как обыкновенную приманку...
Июньская ночь была темна.
«Точно волки крадемся, — подумал Зелимхан.
— И такая ночная волчья жизнь предстоит мне теперь
до конца дней». Пробираясь к дому, братья старались
держаться около плетня. Приоткрыв легкую калитку из
прутьев, они вошли во двор. Кол, торчащий из
покосившегося забора, был украшен конским черепом.
Зелимхан заметил его, лишь когда почти ткнулся в него
носом.
— Тьфу, шайтан тебя возьми! — тихо ругнулся он
и зачем-то погладил череп рукой.
Братья бесшумно вошли в дом. Глаза Гушмазуко
засияли от радости, когда он увидел сыновей. Но'он
даже не встал им навстречу, а встретил их по-мужски
сдержанно, без лишних слов.
— Ну, рассказывайте, — просто сказал он,
приглашая сыновей сесть возле него у камина.
Братья продолжали почтительно стоять у дверей.
Весть об убийстве сына старшины Адода и тяжелом
ранении помощника пристава дошла до Харачоя еще
днем. Ходили слухи, что и то и другое — дело рук
сыновей Гушмазуко. Старик уже знал эту новость,
поэтому Зелимхан коротко рассказал отцу, как было дело.
— Что ж, дети мои, — глухо заговорил
Гушмазуко. — Теперь никто не посмеет упрекнуть нас в
трусости, — старик встал и неторопливо прошелся по
комнате. Как он ни ждал этой вести, все же где-то в глубине
души Гушмазуко был против убийства и относился
к нему как к тяжелой необходимости, освященной
многовековым обычаем. Помолчав, старик добавил:
— Главное сделали. Ну, а с Черновым как-нибудь
позже...
— И его найдем, отец, — бросил Зелимхан, —
только вы, пожалуйста, успокойтесь.
Гушмазуко вздрогнул и остановился перед
сыновьями:
— Нет, нет, торопиться не будем, но и не забудем
ничего, — сказал он. — Только вот что, не сегодня —
завтра к нам могут нагрянуть власти...
— Еще раньше придут от Адода Элсанова, —
высказал предположение Зелимхан.
— Им-то можно прямо сказать, что дело это мы
совершили по адату, и предложить им покончить дело
миром. Хватит кровь лить.
— Они не согласятся, отец.
— Почему ты так думаешь?
— Адод злой человек, мстительный, а главное —
богатый. Он не захочет считаться с нашей честью! Но
для борьбы с ним у нас есть оружие. Главная
опасность нас ждет все-таки от Веденских властей.
Воцарилось молчание.
— Отец, хоть я и молодой, но разрешите мне
сказать, — подал голос Солтамурад, до сих пор молча
стоявший у дверей.
— Говори.
— Кровь сына старшины я возьму на себя, —
предложил юноша. — Пускай судят меня, пусть
сошлют в Сибирь...
— Какой ты быстрый, — перебил его отец, — тебя
в Сибирь, а этот в бегах. Куда же мне податься? —
старик осуждающе посмотрел на младшего сына. —
Ты лучше слушай, что старшие тебе скажут! —
отрезал он.
Солтамураду почудился в голосе отца
невысказанный упрек. В самом деле, ведь вся эта история
началась из-за его любви к Зезаг. Потому юноша был
искренне готов идти на любые жертвы, только бы не
путать других в это дело. Он даже скрыл, что
похитители Зезаг ранили его в махкетинском лесу.
Зелимхан, словно поняв состояние брата,
взглянул ему в глаза и мягко улыбнулся. Казалось, эта
улыбка говорила: «Не волнуйся, все обойдется
хорошо».
Гушмазуко о чем-то напряженно думал. Его
мохнатые брови хмурились. Сыновья почтительно ждали его
слов. Наконец он заговорил:
— Конечно, лучше всего было бы на этом кончить
кровавые счеты. Надо, чтобы Веденские начальники
поняли, что мы действовали справедливо. Семья Адода
первой пролила кровь и нанесла нам тяжелое оскробле-
ние. То, что мы сделали, определено нашим древним
законом. Что касается помощника пристава, то он сам
напал на вас... Пожалуй, я посоветуюсь по этому
поводу с Веденским кадием.
— Отец, все, что вы сегодня скажете кадию, завтра
станет известно старшине, — с горькой улыбкой
заметил Зелимхан. — Только в худшем для нас виде. Ведь
вы же должны знать, что оба они — ягоды с одного
куста — царские слуги.
— Что ты предлагаешь? — нахмурил брови отец.
— Вам, отец, и Солтамураду ничего не может
грозить. В обоих случаях стрелял я. А я уйду в леса...
— Нет, — оборвал его Гушмазуко. — Все же
я посоветуюсь с кадием. Он не позволит себе
оглашать доверенное лично ему. Он в ответе перед
аллахом.
Наивность старого Гушмазуко, надеявшегося, что
веденское начальство признает справедливость
действий его сына и откажется от преследования его,
была очевидна для Зелимхана, но он не посмел возражать
отцу.
** *
