преувеличиваете, — полковник откинулся на спинку кресла и
постучал тупым концом карандаша о стол. — Но вы все же
изложите мне свои соображения письменно.
— Слушаюсь! — козырнул пристав.
В этот момент к Гулаеву, мягко шагая по ковру,
приблизился Адод Элсанов, также оставшийся в
комнате. Подобострастно заглядывая в глаза начальнику, он
сказал:
— А беноевцы говорили: они Зелимхана убили.
Совсем не поручик, а они...
Гулаев опустил свою седую голову и взялся за
виски.
— Главное, что я хотел бы знать точно, убит ли
Зелимхан? — произнес он устало.
В комнате наступило молчание.
— Ты скажи, — обратился пристав к старшине,
первым нарушая молчание, — скажи, ты сам-то видел
их мертвыми?
«— Да, видел, — соврал Адод, опустив глаза.
Уловив неуверенность в голосе старшины, полковник
сказал:
— Однако же не мешает лишний раз убедиться
в этом, — и уже обращаясь к Сараеву: — Узнайте,
в самом ли деле они там хоронят Зелимхана.
— Я спрашивал у беноевцев, ваше
высокоблагородие, — соврал и пристав.
— Ну и что?
— Отвечают, что на их глазах от руки самого Бу-
цуса погиб Зелимхан. Говорят, что никто из этой банды
не уцелел, кроме Саламбека из Сагопши и еще двух
неизвестных.
— Это хорошо, но на всякий случай проверьте еще
раз, — полковник махнул рукой Адоду, — идите,
старшина, — а когда тот был уже в дверях, хмуря бровп,
добавил: — Перепуганные бабы могут всякое сочинить,
да и из Беноя могли просто прихвастнуть. Ты уж точно
узнай сам, есть ли среди убитых Зелимхан.
* * *
Поздно вечером, вернувшись в Харачой, Адод
специально проехал мимо дома Гушмазукаевых, из
темных разбитых окон которого доносился надрывный плач
женщин. Пуще всех плакала одна из них. Это была Зе-
заг — жена Солтамурада, у которой вчера только
родился первенец. Она осталась теперь одна с маленьким
сыном, осталась на попечении Бици и старой матери
Солтамурада; никто другой не примет ее, не приютит.
Кому нужна жена абрека? Даже родной отец и тот
охладел к ней после рождения сына, принадлежащего
к этому проклятому роду.
Бици бродила по дому, не зная, к чему приложить
руки, вся в слезах, растерянная, хотя и старалась не
выдать свою слабость. А старая свекровь плакала
молча — сердцем. Ее муж и сын погибли в дни уразы,
девятого месяца лунного мусульманского календаря,
в течение которого исповедующие ислам не имеют лра-
за ни пить, ни есть с рассвета до захода солнца. Ураза
началась с появлением луны 27 мая, а утром 12 июня
произошло кровавое столкновение в Джугуртинском
лесу, в котором погибли Гушмазуко с сыном Солтаму-
радом. Такое совпадение особенно тяжело
подействовало на старую Хурмат, верившую, что в это время
благочестивый мусульманин защищен от зла...
Уже за полночь. Серый свет ночи, как туман,
колышется над землей. В ауле все спят. Лег и старшина
Адод, убедив себя, что Зелимхан действительно убит,
а то не плакали бы так в доме Гушмазукаевых. Да,
в доме этом теперь тоже тихо и темно, как в могиле,
только мокрые от дождя окна сереют, будто
затянутые пленкой бычьего пузыря. От плача устали,
отупели все: замолкла старая Хурмат, и Бици с дочерью,
и Зезаг. Пора и перестать, ведь бывает же конец
и слезам, бывает конец и воплям: хрипнет голос,
выкипают слезы, лишь печаль оседает в сердце, как
пепел...
Но Бици не спит. Забившись в угол, она устремила
остановившийся взгляд на серые окна, а в мыслях
у нее — Зелимхан... Верный друг ее юности, статный,
красивый, с черными усами и добрыми темно-карими
глазами на матово-бледном лице. Ее единственная
надежда и опора на земле. «Где он сейчас? Знает ли, в
какой печали оставил меня, видит ли слезы своих детей,
мои слезы?..» Как бы ей хотелось поговорить с ним!
Нет, он там, далеко в лесах. С помощью добрых людей
предав останки отца и брата земле старого
заброшенного дедовского кладбища, он ушел в горы, чтобы
бороться. Ушел, не повидавшись как следует с ней, не
показавшись в ауле, не успев даже принять скупых слов
соболезнования...
* * *
А в эту же ночь ,в темном лесу, закутавшись в бурку,
у костра сидит человек. Он молча смотрит на
танцующие языки пламени. Мысли его далеко: ему видится
пустой полуразрушенный дом с разбитыми стеклами
и любимая, преданная ему женщина, оплакивающая
свое одиночество и беды семьи.
В это время в освещенный костром «руг
вступила человеческая фигура. Человек в бурке
поднимает /олову, а рука его непроизвольно тянется к
винтовке.
— Это ты, Аюб? — спрашивает он.
— Я, Зелимхан, — хриплым голосом отвечает тот,
присаживаясь на корточки у костра. — Приехали за
Месяцевым с деньгами. Как быть?
— Сколько привезли?
— Пятнадцать тысяч.
— Теперь мне этого мало, — говорит Зелимхан,
немного подумав. — Убили отца, брата, товарища...
Скажи Месяцеву, что сирот у нас теперь много, а потому
я меняю свое прежнее решение. Пусть скажет жене,
чтобы прислала еще пять тысяч.
— Хорошо, — отвечает Аюб, поднимаясь, чтобы
уйти.
— Подожди немного, — Зелимхан кладет руку на
плечо юноше, — Саламбеку передай, что я велел вам
сменить место. Переезжайте лучше всего к его
приятелям в Бамутские хутора. В случае чего я буду в
стойбище пастухов. Саламбек знает где. Там лежит
раненый Зока...
Аюб исчезает во мраке. Через минуту до слуха
