в гуще леса. «Кто мог так напугать ее? — подумал
Зелимхан. — Волк или человек?» Он ждал минуту,
другую, десять минут. Но никто так и не появился.
* * *
У низкой двери хижины, искусно сложенной из
глины и дробленого щебня, харачоевца неожиданно
встретил Аюб новоатагинский.
— Как получилось, что ты уже здесь? — удивился
абрек. — Что-нибудь случилось?
— Нет, — лукаво улыбаясь, ответил Аюб, —
просто, когда я передал Саламбеку твое поручение, он
приказал мне немедленно следовать за тобой и помочь
тебе, если где-нибудь на пути тебя подстерегает враг...
Я даже обогнал тебя и шел впереди.
— И что же ты не подошел ко мне?
— Я не хотел тревожить твой покой, — скромно
ответил юноша, — мне казалось, что тебе приятно быть
одному.
Растроганный тактом и почтением молодого
абрека, Зелимхан обнял Аюба за плечи.
— Теперь я понимаю, кого испугалась косуля, —
улыбнулся он.
Аюб открыл дверь, сколоченную из трех досок,
аккуратно оструганных топором, и предложил Зелимхану
войти.
В углу комнаты, под низким маленьким окном, на
толстом войлоке сидел Зока и, шумно отдуваясь, пил
горячий бараний бульон.
— Зелимхан! Да будет твой приход с миром! Рад
видеть тебя, — старик поднялся, раскрывая объятия.
— Сиди, ради аллаха сиди, Зока, — бросился к
нему харачоевец.
— Да ты не волнуйся, я вполне здоров. Садись вот
здесь, — пастух указал гостю место рядом с собой.
— Вот уж сразу видно, что ты не скуп, коль к еде
пришел. Возьми, — он пододвинул к нему большое
глиняное блюдо с дымящимся мясом и чеченскими
галушками.
— Баркалла, Зока, — сказал Зелимхан, взяв с
блюда маленький кусочек баранины. — Ну, как твое
здоровье, как рама? Я уже соскучился по тебе, хоть мы
и недавно расстались.
— Как недавно? — удивился Зока. — Больше двух
недель я скучал по тебе. А рана моя заживает, так что
можно отправляться за Терек, — он вдруг умолк,
помрачнел и грустно добавил: — Только вот Гушмазуко
не будет с нами!..
— Видно, на то воля аллаха, — со сдержанной
печалью ответил Зелимхан. — Но такой смерти можно
позавидовать: они пали недаром, каждый из них
дважды отомстил за себя.
— Да, — задумчиво произнес старик, — будут
помнить беноевцы, как нападать на абреков, — затем
он обернулся к Зелимхану и озабоченно спросил:
— Ты чем-то встревожен? Возьми, покушай, — и
крикнул сыну: — Яраги! Подай Зелимхану горячего
бульона.
— Баркалла, Зока, я не голоден, — сказал хара-
чоевец и, обращаясь к Аюбу, спросил: — До вас
с Саламбеком никакие тревожные вести не
доходили?
— Нет, а что? — Аюб поднял глаза на своего
обожаемого вожака.
Вошел Яраги в коротком латаном бешмете из
темной бумазеи. Он поставил перед Зелимханом чашку с
бульоном и тут же вышел.
— Да вот, говорят, будто Бек Сараев собирается
откапывать наших покойников. Хочет меня среди них
поискать, — сказал Зелимхан.
— Что это ты говоришь? — воскликнул старый
пастух, опуская чашку с недопитым бульоном. — Неужто
они бога не боятся?
— Когда им что нужно, они и бога обходят
стороной, Зока, — вставил Зелимхан. — Уж это я знаю
хорошо.
— Да это же не видано — откапывать
покойников, — вмешался Аюб. — Надо им в этом помешать.
— Как? — спросил харачоевец. — Вчера ночью
я хотел сам лично пойти к полковнику и доказать ему,
что я жив... Но не удалось.
— Напиши ему бумагу, — сказал Зока, — да
напиши обязательно, что по нашим законам — это большой
грех, что будет плохо, если он такое разрешит Сараеву.
— Верно говоришь, — согласился Зелимхан. —
Аюб, возьми бумагу и карандаш, напишем полковнику.
Аюб достал из своей дорожной сумки папку с
чистой бумагой, пузырек с синими чернилами и
деревянную ручку с обломанным концом. Он почистил кончик
пера о штамы и уселся поудобнее, пристроив папку
с чистым листом бумаги на колене.
— Пиши, — сказал Зелимхан. — «Эй, полковник,
эту бумагу посылает вам харачоевский Зелимхан,
которого вы записали в мертвые».
Аюб прикусил нижнюю губу и, склонив красивую
голову набок, начал писать.
— Пиши ему, — продолжал харачоевец, — что
я остался жить, чтобы посылать под землю тех, кто
нарушает законы, кто обижает бедных и мешает людям
спокойно жить. И если позволит полковник трогать
мертвых, которые спокойно лежат в земле, если не
перестанет издеваться над невинными, то и сам он
отправится туда, под землю.
Перестав писать, Аюб молча поднял голову и
спросил:
— А надо ли так, Зелимхан?
— Конечно, надо! Пиши, пиши, — усмехнулся
абрек и гневным голосом продолжал диктовать: — «Если
вы, полковник, не хотите быть мертвым, верните
арестованных вами людей в их дома, к семьям и смотрите
на них милостивыми глазами. Да еще прикажите своим
войскам, если уж они такие храбрые, пусть преследуют
меня и оставят в покое женщин и детей».
Зелимхан опустил голову и, немного подумав,
сказал:
— Добавь еще: «Хорошенько почитайте эту бумагу,
господин полковник, «и подумайте. Я найду вас в любом
месте, куда бы вы ни спрятались. Это пишет абрек
Зелимхан».
Закончив диктовать письмо, харачоевец молча
обернулся к старику, словно желая спросить: «Ну как?»
— Правильно написал ты полковнику, — сказал
'старик. — Только добавь еще, что он грязная свинья.
— Нет, этого не надо писать, — возразил Зелимхан,
немного подумав. — Этот полковник из горцев-осетин,
