здесь: дикие леса, глубокие ущелья, узкие и незнакомые
дороги и, главное, хмурые крестьяне и пастухи,
влачившие безрадостное существование. Больше того, это их
бесправное существование было естественным в
понимании блестящего офицера, привыкшего смотреть на
простых людей Кавказа как на рабов, которые сеют и
убирают для него хлеб, выращивают барашков для
шашлыка, ткут сукна для его нарядных черкесок,
выделывают кожу для изящных сапог, выхаживают для
него рысаков — словом, делают приятной и радостной
жизнь его, Кибирова. Когда же надоедало без конца
пить вино и скакать верхом на коне, можно было
разнообразить эту жизнь тем, что так волнует кровь —
убийством беззащитных этих рабов, да еще и
любоваться, как умирают эти хмурые, молчаливые крестьяне.
Для Кибирова это было развлечением. Но сейчас
острее всего было желание выполнить закон кровной мести.
Завтра его солдаты ворвутся в аул. Они убьют
первого же встречного крестьянина, который посмеет не
так взглянуть на них. Тогда штаб-ротмистр пошлет
начальнику области хвалебное донесение об
уничтожении им очередного сподвижника абрека Зелимхана. Его
будет благодарить сам генерал, пришлет поздравление
и наместник. Разве плохо? Нет, это была прекрасная
перспектива!
Но как ни старался Кибиров, ему не удавалось
напасть на след «государственного преступника», голову
которого он обещал положить на стол генерала
Шатилова. А время шло. Абрек был по-прежнему недосягаем.
Вот уже около двенадцати лет никто не может ни убить,
ни взять его в плен. Зелимхан же доставлял
хвастливому начальству на Тереке большие неприятности.
Задумав увезти у них из-под носа что-нибудь
важное, абрек заранее сообщал об этом штаб-ротмистру
Кибирову так же, как в свое время Вербицкому, даже
называл место и час предварительного сбора своего
отряда, но когда Кибиров прибывал .туда со своими
войсками, оказывалось, что зелимхановцы уже сделали
свое дело и окрылись, а главарь их оставил ротмистру
записку: «Господин Кибиров, вы опаздываете, мне
некогда. Зелимхан».
Много раз дразнил так харачоевец кичливого
офицера, оставляя его в дураках. После очередного
скандала, появляясь перед своими подчиненными, Кибиров
нервно постукивал по сияющему голенищу своего
сапога полированным стеком. Это означало, что
штаб-ротмистр сильно не в духе.
Не в духе был и наместник в Тифлисе. Очередные
реляции о разгроме какого-нибудь горного аула явно не
могли скрыть того, что в поимке знаменитого харачоев-
окого абрека власти нисколько не продвинулись вперед.
Становилось ясно, что рассчитывать можно только на
предательство со стороны тех, кто стоял близко к
Зелимхану. Хорошо понимая это, Шатилов однажды
вызвал к себе Шахида Борщикова из Шали.
— Нам хорошо известны ваши родственные связи с
Зелимханом, знаем мы также, что он общается с вашей
семьей, — сухо сказал генерал. — Выбирайте одно из
двух: высылку в Сибирь или чин русского офицера,
восемнадцать тысяч золотом и триста десятин земли.
Не подготовленный к такому разговору, Борщиков
растерялся.
— В поимке Зелимхана лучше всех могут помочь
властям харачоевские Элсановы, которые преследуют
его из кровной мести, — глубокомысленно изрек он
после долгого молчания.
— Полно притворяться, господин Борщиков, —
перебил его ротммстр Данагуев, приглашенный на эту
встречу как знаток зелимхаиовских дел. Он сидел в
коляске, так как после стычки с Дудой на ассшювском
мосту у него были парализованы ноги. Желая проявить
перед начальством свою осведомленность, Данагуев
многозначительно добавил: — У нас есть данные, что за
последний год вы встречались с Зелимханом...
Борщиков побледнел, в первый момент у него даже
отвисла челюсть, но он быстро взял себя в руки и,
сердито поведя глазами, тихо произнес:
— Это неправда.
— Удивляюсь, ваше превосходительство, —
обернулся Данагуев к генералу. — Как у этого человека
при мне поворачивается язык говорить такое. Ведь я
хорошо знаю все их повадки.
— Кому должно быть стыдно? Вы что — уличили
меня в связях с Зелимханом? А факты где? —
Борщиков постепенно повышал голос, пока не перешел на
крик. При этом он угрожающе положил руку на
рукоять своего посеребренного кинжала.
— Молчите! Бесстыжий человек! — подпрыгнул
Данагуев, упершись руками в края коляски. — Может
быть, мне напомнить вам только две ваши ночи?.. Вас
давно следовало бы заковать в кандалы и отправить в
тюрьму вместе со всеми этими разбойниками!
— Хорошо, что сне не зависит от вас, — съязвил
Борщиков, но тут же, холодея, подумал, что начальству,
возможно, стало известно о его участии в зелимхаиоп-
ском походе в Кизляр. Он сразу осекся и умолк.
— Я покажу тебе, что от меня зависит, сволочь
такая! — кричал Данагуев, потрясая кулаками и дергаясь
в своей коляске, как пес на цепи.
— Хватит! — прикрикнул генерал, стукнув кулаком
по столу. — Что вы тут базар устроили?
На минуту все умолкли.
— Ваше превосходительство, я не буду ничего
говорить при этом человеке, — решительно заявил
Борщиков, первым нарушив тишину.
Шатилов с Данапуевым переглянулись. Адъютант
помог ротмистру выкатить его коляску. В кабинете
остались генерал, Борщиков и поручик Грибов. Он также
был прикомандирован к генералу в качестве знатока
