коня вскачь.
За мостом через Мартанку Зелимхан нагнал
всадника с берданкой, гнавшего двух волов.
— Стой! — грозно приказал абрек. — Ты кто
такой? Зачем обидел человека? — и он схватил за узду
его коня.
— Не подходи ко мне! — заорал тот, поднимая
ружье. — Я абрек Зелимхан.
— Кто? Кто, ты сказал? — не поверил своим ушам
харачоевец и даже расхохотался при виде долговязой
фигуры своего двойника.
— Говорю же, я Зелимхан из Харачоя, — повторил
растерявшийся вор.
— Опусти ружье, подлец... — тихо сказал харачо-
евец и замахнулся плеткой. — Я — абрек Зелимхан!
А ты откуда такой взялся? Говори!
Поняв, в какое опасное положение он попал, вор
опустил берданку, лихорадочно соображая, как бы ему
благополучно унести ноги.
— Говори, самозванец, откуда ты взялся? —
потребовал Зелимхан, хлестнув его плетеой.
— Какой тебе толк от моей смерти? Возьми волов
и отпусти меня с миром, — взмолился вор. — Вот и
коня моего отдам... — он проворно спешился.
— Нет, — ответил Зелимхан, — сперва извинись
перед хозяином волов. Расскажешь нам, почему решил
воровать и грабить под чужим именем. А там уж
посмотрим.
— Пощади меня, — умолял вор. — Клянусь перед
аллахом и тобой, что не позволю себе ничего
такого.
— Нет, не верю я клятвам грабителя, — резко
сказал абрек. — Иди вперед и гони волов, а не то
пристрелю как собаку, — и он толкнул долговязую фигуру
стволом винтовки.
Неожиданное и ошеломляющее зрелище вскоре
предстало перед глазами крестьянина. По-прежнему
одиноко сидел он на своей арбе, когда из-за поворота
дороги показались его волы, которых покорно вел тот
самый человек, что незадолго до этого отнял их у него.
А за ним верхом следовал давешний всадник с
винтовкой в руках.
— Ошибся я, прости, — выдавил из себя
самозванец и протянул крестьянину свою берданку.
— А теперь скажи нам, кто здесь Зелимхан из
Харачоя? — спросил абрек.
— Ты, — ответил вор, виновато опустив голову.
Крестьянин стоял, разинув рот, не веря своим
глазам и не зная, что делать.
— А теперь окажи, кто ты такой и откуда родом? —
грозно спросил харачоевец, положив свою тяжелую
руку на плечо самозванца.
— Прошу тебя, не заставляй меня делать это, —
взмолился тот.
— Говори сейчас же, грязный ишак, иначе мигом
выпущу тебе кишки, — Зелимхан схватился за рукоять
кинжала.
— Хорошо, хорошо, — забормотал вор. — Я из
Шали, зовут меня Цёмалг, а винтовку мне дал Веденский
пристав, и еще он велел называть себя Зелимханом...
Вдруг абрек приложил руку ко лбу, словно пытаясь
вспомнить что-то очень далекое.
— Постой, постой... — промолвил он. — Я же тебя
знаю... Ты сидел в грозненской тюрьме? Ну да, десять
лет назад... Ты «конокрад?
— Да, конокрад. И в тюрьме сидел.
— Теперь все вспомнил, — сказал Зелимхан, смеясь.
Но тут вдруг произошло неожиданное: крестьянин
будто пробудился ото сна.
— Да будет проклят отец, породивший тебя, —
заорал он и, схватив дубину, лежавшую на арбе, бросился
на конокрада.
— Подожди, — удержал его Зелимхан и,
обернувшись к конокраду, сказал:
— Вот что, если я еще раз услышу о твоих
проделках, то повешу на первом попавшемся суку. Понял?
Вор стоял молча, всем своим видом выражая
полную покорность.
— А теперь прочь отсюда! И на глаза мне больше
не попадайся. А коня своего можешь забрать...
Кодца вор уехал, Зелимхан сказал крестьянину:
— Прости мою горячность. Ты сказал, что едешь с
похорон. Да благословит аллах покой умершего, да
сделает он всю твою последующую дорогу счастливой, —
это было обычное соболезнование.
— Да будет доволен тобою бог, — отвечал тот.
— Случилось большое горе, много наших погибло...
— Где это случилось? — спросил абрек, садясь на
коня.
— В Грозном убили их. Говорят, это сделали пьяные
казачьи офицеры ради забавы. Всего убитых тринадцать
человек, большинство из аула Гойты и Урус-Мартана.
— Офицеры? Ради забавы?.. Тринадцать человек, —
пробормотал харачоевец тихо, будто разговаривай с
ообой. — Аллах заступится за них. Ну, счастливой тебе
дороги, — абрек подал крестьянину руку и тронулся
в путь.
— Спасибо тебе, Зелимхан! Стой, ты забыл
винтовку этого вора, — окликнул его крестьянин, только
сейчас увидев берданку.
Придержав коня, абрек обернулся и сказал:
— Как тебя зовут?
— Я Шаби из Катар-Юрта.
— Другой раз, Шаби, не принимай каждого
встречного за Зелимхана, а винтовку оставь себе, — и хара-
чоевец тронул коня.
* * *
Отдохнуть у Зоки Зелимхану не пришлось, да и
Аюба он не увидел здесь.
В тот самый вечер, когда харачоевец в Нилхое
беседовал с Эльбердом, в ауле Новые Атаги казаки
окружили дом, в котором спал его молодой друг. Зока поведал
Зелимхану о трагической гибели Аюба.
— Сто пятьдесят вооруженных солдат против
одного сонного... — рассказывал пастух. — Проснулся Аюб,
но стрелять не мог: в доме, за спиной у него, были
женщины и дети. Аюб выпрыгнул в окно и, отстреливаясь,
побежал через сад, но уйти ему не удалось... — старик
глубоко вздохнул и добавил: — Говорят, предатель
получил за его голову сто рублей серебром...
И вот опять те же мысли: только что он убил
предателя Багала, а тут другой предатель уходит, получив за
голову Аюба сто рублей царских денег! Там офицеры
ради забавы убили тринадцать человек... Нет, нельзя
все это прощать, нельзя!
