А эта её одежда… Рауль просто не мог оторвать взгляда от живописных лохмотьев, вмиг растеряв всю свою благочестивость и забыв про то, как надлежит следить за собой и усмирять плоть. Казалось, что эти лоскутки серой ткани вовсе даже и не грязные рваные тряпки, а дыры, прорванные, вроде бы, в случайных местах, проделаны вовсе не случайно, а образуют своеобразный орнамент, игриво приоткрывающий кусочки белого девичьего тела в разных местах, но не дающий узреть главного. Даже оборванный «ёлочкой» подол срамного наряда, который нельзя было даже назвать платьем — он заканчивался едва-едва ниже крутых, рельефных бёдер — даже он, казалось, не оборван кем-то случайно по низу, а аккуратно вырезан, словно зубья у пилы. Той пилы, что оказалась способной надпилить сердце, которое, казалось, неспособно больше ни на какие чувства.
С немалым удивлением старый слуга понял, что чувствует себя смущённым. Он не испытывал такого давно. Ни когда затаскивал ведьм на сложенные для них костры, ни когда помогал их растягивать на дыбах, ни когда вонзал пронзал серебряным оружием сердца недавно обращённых детей-вампиров. Но сейчас Раулю казалось, будто он попал в покои к некоей благородной особе и застал её в неглиже. Казалось правильным выйти, отвернуться, заставить себя не смотреть… Но старый слуга просто не мог заставить себя это сделать.
Ему помогли. Звучная затрещина заставила вмиг забыть обо всём.
— С сегодняшнего дня и впредь — недельный пост. И не смей этой ночью спать! До утра молись о прощении!
— Но я ничего не сделал, отец…
— Сделал! Я видел, Рауль, как ты смотрел на неё! Так что молись, Рауль. Быть может, тебе повезёт, и хватит всего одной ночи в молитвах…
Сказав это, инквизитор повернулся к молча наблюдающим за происходящим наёмникам.
— Готовьте дрова. Много дров.
— Но зачем нам много дров? Для приготовления пищи хватит хвороста…
— Я сказал, готовьте, значит — готовьте! Выполнять. А вы двое — стоять! Вот цепи. Привяжите пленников к вон тем деревьям, каждого к отдельному.
Рауль прекрасно знал, что всё это значит. Ему показалось, что сердце пропустило удар. Не веря своим ушам и сам пугаясь своей смелости, он переспросил отца Пия:
— Что, и эту невинную девушку тоже?..
— Её в первую очередь!
— Но она красивая…
— Три ночи молитв, и месяц поста! И ни слова больше.
