Земля полностью

Когда подъезжали к Гостиному двору, в динамике нежно и сипло заиграл какой-то духовой инструмент, а вслед за ним вступил оркестр. Я сразу же вспомнил название композиции – “Одинокий пастух”. Она звучала в фильме “Убить Билла”, но я слышал её намного раньше. У матери возле компьютера долгое время валялся двойной компакт “Romantic collection Vol. 2” с треснувшей крышкой и цыганским вкладышем.

Я вышел на площади Ленина возле рынка. Водитель неожиданно спросил, знаю ли я, что за инструмент играет, и сам же пояснил:

– Пан-флейта.

Я благодарно кивнул ему на прощание и без зазрения совести подумал, что эта чуть охрипшая меланхоличная флейта и есть мелодия моего сердца, что жизнь добра, мудра, полна грусти и счастья.

От рынка до больницы проще было дойти пешком – минут пять – семь ходу. Времени хватало с запасом. Я чуть прогулялся по рядам и павильонам. Залип возле киоска, торгующего ножами, фонариками, всякой сувениркой.

Мне глянулась выкидушка с узким, как у стилета, лезвием. Продавец нахваливал: мол, хоть и “Китай”, но “по итальянской лицензии”. Рукоятка была из тяжёлого, под малахит, пластика. Да и в целом выглядел ножик солидно и хищно, звонко клацал, когда открывался, а стоил сущие гроши для такой красоты – четыреста пятьдесят рублей.

Купил. Пока продавец возвращал образчик на полку, рылся в безразмерной турецкой сумке, подыскивая среди товара нужную коробочку, я критично разглядывал своё отражение в залапанной витрине. За минувший месяц у меня отросли волосы, а с ними мой облик утратил всякую агрессивность – я был похож на охранника из торгового центра.

В подвальчике с вывеской советской поры подвернулась парикмахерская. Я спустился в тёплую каморку, где на два кресла была всего одна мастерица – неприветливая баба, смотревшая по маленькому телевизору какое-то отечественное мыло.

Она с едва скрываемым раздражением отвлеклась на меня. Я попросил её снять излишек под ноль. Зудящая машинка пару минут щекотала мою голову. Я чувствовал запах прокуренных пальцев парикмахерши и с удовольствием ощупывал в кармане полированную рукоять ножа. На морозе оголённой коже сразу стало зябко, но зато вид мой сделался привычно “скинхедненьким”.

Между “Оптикой”, где я брал когда-то линзы, и магазином “Продукты 24” нашлось кафе “Радуга” – забегаловка с кирпичным крылечком. Штендер на входе обещал “Русскую кухню”, но внутри кроме пирожков продавалась вполне интернациональная выпечка: слойки, самса, беляши, безродные сосиски в тесте. Столики были стоячие, чай из пакетиков, а кофе растворимый. В меню наличествовали блины и пельмени, но я с осторожностью позавтракал сосиской в отсыревшем после микроволновки тесте, изредка поглядывая на мобильник, чтобы не опоздать.

Я впервые видел вроде бы знакомую мне больницу при свете дня. Сразу за шлагбаумом въезд сторожили две соединённых автоматическими воротами будки – теремки с конусными крышами, а уже за ними возвышалась постройка с гипсовыми львами, напоминающими обиженных мопсов, с облезлыми пилястрами на фасаде, гребешками сосулек под крышей. Эта историческая часть больничного комплекса, оказывается, называлась “Вспомогательный корпус”.

Если бы не приметы времени, вроде парковки и трансформаторного щита, здание вполне подошло бы на кинематографическую роль больнички для бедных, куда привезли помирать Левшу. На первом этаже находился памятный травмпункт, в котором я побывал месяц назад.

Я обогнул облупленный, абрикосового цвета фасад, прошёл по узкой дорожке вдоль боковой стены с противопожарной лестницей и оказался в больничном дворе. Посреди снежного пространства со следами колёс протянулась серая коса латаного асфальта. На канализационных люках, нахохлившись, грелись голуби. Очевидно, там, под землёй, пролегали трубы теплоцентрали, поддерживающие этот апрельский оазис посреди зимы. От распахнутых гаражей тянуло мазутом, солидолом и ещё чем-то очень знакомым, армейским.

В центре двора расположилась “Доска почёта” ещё советских времён – крашенная серебрянкой конструкция со ржавыми сварными швами, с пустыми жестяными паспарту, а рядом с ней – относительно новый стенд “Генеральный план”.

Вообще, архитектурный ансамбль очень напоминал депрессивный посёлок. Две панельки, соединённые переходной галереей на первом этаже: лечебно-диагностический (он же главный) и палатный корпуса; поодаль “Хирургия”, “Кардиология”, родильный дом, детское отделение – двух-трёхэтажные постройки, частично деревянные.

Гапоновский “Элизиум” изображался на плане стилизованной часовенкой, вплотную примыкавшей к патологоанатомическому корпусу. Где-то там были и пресловутая СМО, гистологический архив, а за ними – “Гинекология”, пищеблок, парковые задворки хоздвора с котельной и прачечной – место моего боевого триумфа.

Я изучал план и сосредоточенно щёлкал ножиком. Увидел, что к стенду приближается семейство с детьми, сунул выкидушку в карман и направился к главному корпусу. Я уже чуть запаздывал.