Земля полностью

Под широким козырьком, обступив урну, курила спешившаяся бригада “скорой помощи”. У стоящей неподалёку белой с красным крестом “газельки” были открыты задние двери, и санитары, посмеиваясь, закатывали в машину пустые носилки. По другую сторону крыльца смолили посетители: четверо мужиков, одетых в одинаково синие пуховики – как будто у бедности наконец появилась конкретная униформа.

Вышла женщина в наброшенном поверх медицинского халата пальто, на ногах у неё были шерстяные носки и сланцы. Буркнула раздражённо, оглянувшись в бликующий стёклами тамбур:

– Проставляй смену, не проставляй, всё равно завтра поговорю с Глебом Геннадьевичем! – Недобро посмеиваясь, процедила: – И ведь так прилетит, что мамка не улыбайся!.. – Кивнула кому-то из скорой бригады, достала пачку сигарет, зажигалку.

Я прошёл через двойной, выстланный резиновым половиком тамбур. В вестибюле по бокам от двери стояли пластиковые контейнеры для бахил – использованных и новых. Я присел на ближнюю лавку рядом с переобутым дедком, внимательно читавшим подмокшую книжку с покоробившимися страницами – макулатурный детектив.

Справа находился аптечный киоск, чуть поодаль от него окно и узкая, как доска, дверца “Регистратуры”, а налево – гардероб. Пока я возился с бахилами, а после раздумывал, сдавать ли бомбер и куда в таком случае прятать мой футляр с часами, вернулась после перекура баба в белом халате и заняла место в окошке “Регистратуры”, перед которым уже собралась небольшая очередь.

Я не признал в сидящем возле гардероба моднике Руслана Шайхуллина. В “Шубуде” он был выбрит, а теперь отрастил стильную бородку. Густые его опознавательные брови скрыла натянутая на лоб шапочка серо-сиреневого цвета – в Рыбнинске такие вязанные с запасом колпаки назывались гондонками. Кожаную, пиджачного покроя курточку Шайхуллин распахнул. Под ней топорщилась элегантная жилетка, застёгнутая на одну верхнюю пуговицу, а ниже виднелась пряжка ремня. На воротнике хомутом лежала дужка наушников – не “капелек”, а полноразмерных, с массивными чашками. Шайхуллин, покачивая в такт головой, поглядывал на сверкающий никелем хронограф. Я даже удивился – неужто не перевелись чудаки, которые носят часы? Для точного времени я уже давно пользовался только мобильником.

Шайхуллин спохватился первым. Вскочил, сдвинул один наушник и, улыбаясь, протянул для приветствия руку. Он оказался высоким. И даже бесформенные бахилы сидели на нём ладно, как галоши.

Я помнил просьбу Алины не нервировать лишний раз Шайхуллина, но избыточно ухоженный его благополучный вид и показное радушие разозлили. И ещё я почему-то заподозрил, что он не в курсе моих отношений с Алиной. Он смотрел на меня так, словно я бедный родственник, которому снисходительно протежируют по доброте душевной – уж пристройте нашего оболтуса.

Не знаю, почему эта ничем не обоснованная догадка так задела. Скорее всего, я просто приревновал Алину к симпатичному Шайхуллину. Из мрачного озорства я сначала раздавил ему пальцы, а после одарил самым наитяжелейшим, исподлобья, взглядом. Шайхуллин ошарашенно юркнул глазами в сторону, потирая скомканную ладонь, забормотал, что Аркадий Зиновьевич уже ждёт нас у себя в кабинете.

Мы поднялись на этаж, затем по соединительной галерее между корпусами вышли в длинный полутёмный коридор. Судя по тому, как неуверенно оглядывался по сторонам Шайхуллин, он, как и я, был здесь впервые.

Кабинет Гапона находился за “Бухгалтерией” и кабинетом замглавврача по лечебной части. Дверь его, в отличие от соседских, оказалась не казённой, белой, а из красивого тёмного дерева, похожей на огромную плитку шоколада. Даже рама чуть выступала вперёд, словно бы дверь, важничая, выпячивала грудь. И табличка с кантом смотрелась точно какой-то сертификат или диплом: “Гапоненко Аркадий Зиновьевич, замглав-врачапо АХЧ”.

Шайхуллин бормотнул:

– Вроде здесь… – постучал и, не дожидаясь приглашения, крутанул круглую, как яблоко, ручку.

После сумрачного коридора шумное застолье предстало мне ожерельем силуэтов в радужных ореолах. Забавно выглядела ангелическая пара в халатах и шапочках – будто я не в кабинет входил, а, лёжа на реанимационном столе, возвращался к жизни из чёрного туннеля комы.

Белое солнце лупило через четыре кабинетных окна, отражалось снопами на паркете, бортах аквариума, зеркальных дверцах шкафов, картинах, каких-то грамотах, в подвесной плазме, на ледяной поверхности которой кружил беззвучный хоккей. Фото Путина, висящее позади кожаного трона, как проказой, залепило солнечными бликами. Стол был заставлен бутылками, стаканчиками, тарелками. Одноразовые вилки из пластика напоминали обглоданные добела косточки.

Казалось, я снова окунулся в горланящее дежавю “Шабуды”, только теперь Гапон был чудесным образом о двух ногах. В серо-стального цвета костюме, высокий, дородный, чубатый, точно кубанская разновидность располневшего Элвиса. Прихрамывая, он шёл нам навстречу, со стуком опираясь на мощную трость.