Земля полностью

– Я вот тоже борцуху в Подольске знал! Ёбарь-рецидивист! У нас бар был – “Вишенка”. Так он всех официанток, администраторшу и директрису отчпокал! – Мукась смеялся, липко стучал ладонью по кулаку, изображая тот самый “чпокающий” звук. – А пацан молодой – прям как ты. Мы у него спрашиваем: Костик, ты как их всех на секс разводишь? Просвети, братишка!.. Или каждый раз, хе-хе, на болевой приём выходишь?! А напомни, Володя, ты чем занимался: дзюдо, самбо?

– Кикбоксинг. Три месяца в десятом классе…

– Да ты гонишь!

Но это была чистая правда. Секция находилась в соседней школе. Записался я туда на пару с Толиком Якушевым, но в итоге тренироваться среди чужих было невыносимо, нас постоянно задирали, и мы забросили тренировки.

Мукась не сдавался:

– Как сейчас в десантуре-то служится?

– Откуда мне знать. Я в стройбате служил.

– С братом уже помирились?

– А с чего ты решил, что мы ссорились?

– Слухи разные ходят…

– Глеб, слушай, а тебе не похуй?

– А чё такое?! – он скалил мелкие, как очищенные семечки, зубы. – Уже и спросить нельзя? Опасный и дерзкий?!

А потом Мукасю позвонили с симки-“маячка”. Нас ждал мертвец.

Улица Щорса затерялась среди обширного частного сектора, стоящего на отшибе Загорска, точно лес или болото. Добирались мы туда неожиданно долго. Сначала застряли возле рынка, потом, выехав на объездную трассу, угодили в неторопливый караван фур и плелись вместе с ним.

Жабраилов, подзуживаемый Мукасём: “Джихадыч, не тормозуй – сникерсуй!”, закусив жилистую губу, всё пытался выскочить из западни и поспешно нырял обратно – с противоположной стороны машины шли нескончаемым потоком.

После очередной такой попытки мы просто чудом успели втиснуться обратно в свой ряд. И буквально через секунду мимо по встречке пролетел, сигналя, точно матерясь, лязгающий грузовик.

– Бля, после такого сникерса и памперснуть не грех!.. – похихикал, ёжась, Мукась. – Ладно, Рустамчик, ну его нахуй, тише едешь – дальше будешь, – закончил он чуть смущённо и больше Жабраилова не подгонял.

На самом деле мы втроём нешуточно струхнули. Реально, будто сама смерть пронеслась мимо, грохоча, как железная бочка.

В кабине удушливо пахло парфюмерным “табаком” – Мукась перед выходом зачем-то обильно надушился туалетной водой из припасённого пузырька (как он сам определил: “Освежил будку”), чтобы от него не тянуло перегоревшим хмелем. И вдобавок куртка Жабраилова источала запах конского пота.

По радио полушёпотом ныла какая-то снотворная музыка, похожая на индийскую. Последние четверть часа вместо дороги я видел только задний клапан идущей впереди фуры – ветер гнал рябь по его синему, заляпанному слякотью и гарью, шнурованному полотну.

Мукась, видимо, тоже проникся этой монотонной тоской. Пробормотал:

– Тайна, блять, голубого экрана, – и поглядел на меня своими настырными и одновременно пустыми глазами.

Я с неожиданной горечью подумал, что вот такой вот Мукась, прежде чем заняться “мёртвым золотом”, пожалуй, тоже закончил вуз, как и Никита.

– Глеб, ты учился в институте?

– Ага, в автодорожном, – он ответил, зевая. – А что?

– Ничего… – сказал я мрачно.

– Шестьдесят третий – это какой регион, не вспомнишь? – спросил уже Мукась. – Самара ж вроде? Вот хуле они тут катаются, пидарасы!.. Что, блять, из Самары сюда можно везти?

Я не сразу понял, что он говорит про номер фуры.

– Ну, может, наоборот, в Самару что-то везут…

Настроение безнадёжно испортилось. Душу бередила зависть. Я слушал бормотание Мукася, а сам думал, как же меня угораздило: вместо того чтобы готовиться к поступлению на юридический, я почему-то еду в труповозке по грязной трассе.

Мукасю настойчиво звонили. Из его кожаной на ремне сумки, точно изощрённое издевательство, бренчало, крепло балалаечное тремоло из песни “Страна Лимония”, с детства вызывавшей у меня тошнотворный рефлекс. Мукась неспешно копался в отделениях сумки, а мобильник никак не отыскивался среди бумаг и пластиковых файлов. Только нашёл, звонок сам оборвался. Мукась уронил телефон обратно, но через полминуты “Лимония” позвонила снова. В этот раз Мукась успел рявкнуть:

– Да, блять, застряли!.. Нам бы только на Ватутина выскочить – и всё!..

Жабраилов, сузив напряжённые глаза, решился и осторожно выглянул на встречку. Я увидел вдалеке полосатые, как носки, трубы ТЭЦ, красящие и без того пасмурное небо куделями голубоватого дыма. Машины, всё так же целившие нам в лоб, включили дымчато-лимонные фары, хотя до вечера ещё вроде было далеко.

– Ты б в карман, что ли, мобилу положил, – сделал я замечание, на что Мукась категорично ответил:

– Вредно для яиц – облучение! Не знал разве? Хуй через пару лет будет уже не “палка-копалка”, – он ехидно кивнул на мой рукав с дубинкой, – а гармошка…

Добрались до разъезда. Там трасса растеклась на четыре полосы, и дело пошло быстрее. Фуры отправились на Москву, а мы, объехав какое-то ДТП, наконец-то свернули на Ватутина, неровную, в промоинах и рытвинах улицу. Качало так, точно мы плыли на лодке в шторм.