Отвезя Ноэми Бернар в безопасное место, он собирался рассказать обо всём случившемся Асторре. Тот был его командиром и уж точно разбирался в происках тёмных сил. Если Асторре решит, что Рихо и впрямь вернулся из джунглей не таким, как прежде, он примет смерть без увёрток. Но пока Рихо жив, цел и в здравом уме, он ещё надеялся успеть исполнить свой долг: перед церковным воинством и… перед тем, кто до сих пор значил для него чуть больше, нежели любые другие привязанности и обязательства. Мысль об этом действительно, вопреки всему, придавала сил в дороге и отвлекала от мрачных раздумий на привалах.
В очередной раз расположившись у огня в сгущавшемся вечернем сумраке, Рихо подумал, что всё же, несмотря на максимально краткие передышки днём и остановки на ночлег уже в почти полной темноте, их маленький отряд двигался слишком медленно. Может быть, они догонят Бернаров только лишь в самих Высотах и им опять придётся иметь дело с упрямым скопищем еретиков. И это если ещё не брать в расчёт вариант, в котором Бернары могли наткнуться на тех, кто провёл в джунглях тёмный ритуал, да и до сих пор, вероятно, бродил поблизости. Тогда, возможно, Рихо совершенно попусту рвался вперёд…
Погрузившись в такие размышления, он глядел на пламя, но, уловив тревогу в голосах сидевших чуть поодаль рядовых, вскинулся и быстро спросил:
— Что у вас такое?
— Там кто-то был, — поднявшись на ноги, бросил один из рядовых и посмотрел в сторону росшего чуть поодаль дерева, чей увитый толстыми плетями лиан ствол терялся в полумраке. — А зверь вряд ли пойдёт к огню.
Товарищ церковника не замедлил последовать его примеру. Рихо сделал шаг вперёд, а когда сам снова отчётливо услышал шорох, на мгновение замер, решая, стоит ли подходить ближе. Но тут увидел, как прочь скользнул тонкий силуэт, определённо перемещавшийся на двух ногах. Рихо жестом приказал рядовым следовать за ним и кинулся вперёд, краем уха с одобрением уловив, что рядом кто-то взводил арбалет.
Почти полностью погрузившиеся во мрак заросли явно не слишком подходили для стремительной погони. Рихо коротко взмолился Троим, попросив их сберечь от ползучих тварей, которые вполне могли оказаться сейчас под ногами. Одного знакомства с змеиным ядом ему хватило на всю жизнь, и повторения он точно не желал.
Но тропические гады, к счастью для Гончих, в этот час не спешили выползать им навстречу, а неудобство перемещения по тёмным джунглям работало не только против них. Услышав впереди тонкий, определённо женский вскрик, Рихо рванулся вперёд, а уже в следующее мгновение прижал лезвие кинжала к горлу трепетавшей на земле добычи. И вздрогнул, когда разглядел лицо своей пленницы в свете факела, который держал в руке один из подоспевших рядовых. Потому что подметить нечто хорошо знакомое в тонких чертах высокоскулого, чуть вытянутого лица, обрамлённого спутанными прядями белокурых волос, Рихо не смог бы, разве что начисто ослепнув. Загнанный же взгляд светлых миндалевидных глаз, от плескавшегося в них ужаса казавшихся ещё более огромными, и вовсе рывком отбросил его в прошлое.
В полутёмный подвал, чьи заплесневелые камни разили гнилью, к которой примешивался сгустившийся в воздухе запах крови. К разрубленным телам Несущих Истину на полу и бледному лицу прикованного к стене Габриэля. В его глазах Рихо тогда видел точно такое же измученное выражение, которое, впрочем, сменилось злой радостью, стоило их взглядам встретиться. А спокойное: «Ты успел, Рихо. Я знал, что успеешь… Зря эти ублюдки мне не верили», — сорвавшееся с губ Габриэля вдруг сделалось наградой, гораздо более ценной, чем десяток сапфировых звёзд.
Тогда оба они меньше года, как закончили обучение в Обители Терновых Шипов. Пока что никто из них не мог и помыслить о будущей встрече Габриэля с Шайлой, её гибели и заговоре Багряных Стрел. Не случилось ещё вывернувшего им обоим души наизнанку задания в пропитанной ложью и ненавистью Аматерре; бойни у Пёстрой Скалы; поездки в султанат, где Рихо, наверное, впервые по-настоящему понял, как хрупко всё то, что они защищают, и как могущественны их враги. Не было всех тех тайн и славы, крови и грязи, беспредельной верности одних и потрясающей подлости других — всего того, чего сполна хватило в годы их короткой общей карьеры на континенте. Но уже тогда Рихо знал, верность кому для него важнее всех прочих законов. И лишь надеялся, что ему никогда не придётся выбирать между нею и верностью Церкви.
…Сейчас мысли об этом вихрем пронеслись у Рихо в голове, заставив его на миг застыть в нерешительности, убрав лезвие от горла пленницы. И этого вполне хватило, чтобы та рванулась вперёд, с силой впечатавшись лбом в подбородок Рихо, а маленькая ручка с зажатым в ней ножом метнулась к его груди.
***
