Все, что изготовлено из благородных металлов, имеет шанс жить вечно.
Даже если первобытный лес Беловежской Пущи заново распространится по всей Европе, бронзовый памятник ее основателю, королю Ягайло в нью-йоркском Центральном парке, может ее пережить, когда в один далекий день стареющее Солнце перегреется и жизнь на Земле наконец угаснет. В мастерской на
Западной авеню Центрального парка реставраторы Барбара Аппельбаум и Пол Химмельштейн пытаются заставить тонкие старые материалы остаться в том высокоэнергетическом состоянии, которое им придали художники. Они остро осознают сроки жизни материалов, из которых созданы предметы искусства.
«Мы знаем о древних тканях Китая, – говорит Химмельштейн, – потому что шелк использовался для оборачивания бронзовых статуй». Еще долго после его разложения текстура ткани сохранялась отпечатанной на медных солях патины. «А все, что мы знаем о греческих тканях, основано на рисунках на обожженных керамических вазах».
Керамические изделия, будучи изготовлены из минеральных веществ, настолько близки к низшему энергетическому состоянию, насколько это только возможно, говорит Аппельбаум, чьи высокоэнергичные темные глаза обрамлены коротко подстриженными седыми волосами. Она достает с полки маленького трилобита, минерализовавшегося в мельчайших деталях глиной пермского периода, прекрасно различимых 260 миллионов лет спустя. «Если их не разбить, керамические предметы практически неуничтожимы».
К сожалению, так часто случается, и, как ни печально, большая часть исторических бронзовых статуй утрачена, переплавлена на оружие. «95 % всех когда-либо созданных предметов искусства уже не существует, – говорит Химмельштейн, почесывая сгибом пальца седую эспаньолку. – Нам мало известно о греческой и римской живописи – в основном только то, что о ней написано Плинием и другими авторами».
На мазопитовом[44] столе лежит картина маслом, которую они реставрируют для частного коллекционера, портрет 1920-х годов усатого австро-венгерского дворянина с бриллиантовой часовой подвеской. Она провисла и начала разрушаться после нескольких лет пребывания в каком-то влажном коридоре. «Если только они не висят в 4000-летних пирамидах с нулевой влажностью, за несколько сотен лет небрежения картины на холстах оказываются утрачены».
Вода, основа жизни, часто становится смертью для предметов искусства – если только они не погружены в нее.
«Если инопланетяне объявятся после нашего ухода, когда все музейные крыши протекли и все внутри сгнило, им стоит покопаться в пустынях и понырять под воду», – говорит Химмельштейн. Если уровень кислотности не слишком высок, недостаток кислорода может спасти даже затопленные ткани. Извлечение их из воды будет опасным – даже медь, лежавшая тысячелетия в химическом равновесии с морской водой, может «заболеть», будучи извлеченной, из-за реакций, превращающих хлориды в соляную кислоту.
«С другой стороны, – замечает Аппельбаум, – мы говорим спрашивающим нашего совета по поводу мемориальных капсул, что качественная тряпичная бумага в бескислотной коробке будет существовать вечно, если только не намокнет. Совсем как египетский папирус». Огромнейший архив на бескислотной бумаге, включающий крупнейшую в мире коллекцию фотографий, принадлежащую фотостоковому агентству Корбис, был герметично запечатан в бывшей известковой каменоломне в западной Пенсильвании в 61 метре под землей. Устройства защиты от влаги и поддержания отрицательной температуры хранилища гарантируют сохранность его содержимого по меньшей мере на 5000 лет.
Вода, основа жизни, часто становится смертью для предметов искусства – если только они не погружены в нее.
Если, конечно, не выключат электричество. Но несмотря на все наши усилия некоторые вещи утрачиваются. «Даже в сухом Египте, – отмечает Химмельштейн, – самая ценная из собранных когда-либо библиотек – полмиллиона свитков папируса в Александрии, некоторые из них написанные самим Аристотелем, – были в прекрасной сохранности, пока один епископ не превратил ее в факел для изгнания язычества».
Ни один из этих уважаемых реставраторов не думает, что музыка в том виде, в каком она записывается на сегодняшний день, – как и любая другая информация, хранящаяся в цифровом виде, – не имеет шансов на выживание, не говоря уже об оценке каким-нибудь разумным существом, задумавшимся над рядами хрупких пластиковых дисков в далеком будущем. Некоторые музеи сейчас используют лазеры для гравировки знаний в микроскопическом виде на стабильной меди – хорошая мысль, если только механизмы для их чтения так же сумеют сохраниться.
И тем не менее из всех способов художественного самовыражения именно у музыки есть наилучший шанс продолжать звучать.
