Я взволнованно прислушивалась к его спокойному, чуть насмешливому голосу.
— …А зеркало-то перед нами поставил товарищ Пышный с изъянцем. Ишь какие красавцы мы в этом зеркале! Прямо скажу, товарищи, — доклад совершенно не самокритичен. В порту грубо нарушалось трудовое законодательство, а партбюро по этому поводу так и не собралось. Ничего не было предпринято. Да разве не наше это дело — отдых и работа людей? Это главное, это самое главное наше дело. Теперь насчет лесоматериала. Тут Пышный хвалил Булатова за строительство домов. Что ж, дело сделано неплохое, рабочие выражают руководству порта свою благодарность. Но за чей счет это сделано? За счет севера Камчатки, где лес в сто раз нужнее, чем у нас, где тоже нуждаются в постоянных кадрах, а не в сезонниках. Порт беззаконно, воровски присвоил чужой груз. Мне, товарищи, как моряку, стыдно за всю эту грязную историю. Позор падает на весь наш коллектив. Честное слово, так бы и провалился сквозь землю. Прямо скажу — таким, как Пышный и Булатов, из-за подобных дел не место в руководстве партийной организации порта.
Вслед за Ерофеевым на трибуну поднялся Минц. Он сказал всего несколько слов, но слова эти упали в зал, словно искры в солому:
— Булатов приказывал мне по возможности скрыть дело с пиломатериалами. «Мы лишимся премии» и так далее. А мне кажется, что коллективу такие премии не нужны! Булатов забывает о чести порта. Нас заставят не только уплатить за украденный, — да-да, я не боюсь этого слова, — за украденный груз, но и вынудят в конце концов вернуть его!
Тут-то и началась буря! Никогда еще «Богатырь» не видел такого шквала. Поднялся весь зал. Булатов сидел красный как рак, будто его только что кто-то вытащил из парилки. Сначала Семен Антонович пытался было записывать что-то, потом нервно сунул блокнот и авторучку в карман. Лицо его приняло горько-обиженное выражение. Коммунисты выступали один за другим. Крепко досталось и Булатову и Пышному. «Наш Толя» — слова эти произносились сегодня иронически, зло. «Наш Толя всех готов понять, всем помочь, всех похвалить. Прямо не секретарь, а всепрощающий пастырь».
Особенно едко выступил Бакланов. Мысли его мне понравились. За хищением леса он разглядел другую беду, более пагубную.
— Что же мы делаем, товарищи? — говорил Александр Егорович, наваливаясь грудью на трибуну. — Бывших заключенных, вместо того чтобы помочь им начать новую жизнь, втянули в явную авантюру — из чужого материала построили их же руками жилье. Мыслимое ли это дело? Вдумайтесь, товарищи, и поставьте себя на их место!..
Я сидела как на иголках, ожидала выступления Булатова, чувствовала, что не только я, но и все ждут его слова. А что он мог сказать? И так все яснее ясного. Булатову оставалось только сложить оружие. Сама жизнь жестоко осудила его. И вот он вышел на трибуну, красный и злой. Вынул из кармана блокнот, развернул его, но тут же захлопнул.
— Все ясно — я преступник. Что ж, сажайте, выносите приговор. Я на все согласен. Но прежде всего скажу вам вот что. Вы, товарищи Бакланов, Ерофеев, Минц и Кущ, — вы перестраховщики! Да-да, перестраховщики! Что же произошло, товарищи коммунисты? Лежал пиломатериал месяцами без дела, мы не могли зимой вывезти его на север Камчатки. А грузчики нуждались в жилье. Мы построили им дома, создали сносные бытовые условия. Живи, работяга, чувствуй себя человеком. Это ли не цель каждого партийца! Скоро мы возместим то, что взяли, для этого приняты уже меры — товарищ Певчая ездила на деревообделочный комбинат, и на днях лес будет доставлен сюда.
— Но ведь то был чужой груз!
— Ну и что же, что чужой груз? Согласен. По форме как будто я и неправильно поступил. Однако все в интересах дела и по существу правильно. Подумайте хорошенько. А интриги затевать нечего. Надо дело делать, порт строить! Надо по-партийному дела решать…
Семен Антонович оставил трибуну с чувством внутренней правоты и выполненного нравственного долга. Широким, напористым шагом прошел он к своему месту в президиуме.
Вот ловкач! Выходит, чист он, как хрусталь! Что ж, жилье действительно нужно было, но ведь и чужой груз никто не давал нам права расходовать. Если так поступать, тогда и все остальные порты заживут припеваючи: что нужно — бери, потом разберемся.
Коммунисты, старые портовики — все, абсолютно все, переговариваясь между собой, осуждали Булатова. Минц прочел Булатову параграф из Кодекса торгового мореплавания.
— Вы же знали, Семен Антонович, что запускать руку в государственный карман — преступление? Почему же вы решили обойти законы? — горячо спросил он, похлопывая ладонью по книге в такт словам.
Булатов с презрительной улыбкой взглянул на Минца и ничего не ответил. Взгляд его, словно говорил: «Ну, что ж, шумите, говорите, а у жизни — свои, более мудрые законы. Вы-то еще не постигли их, а я, слава богу, не один зуб на таких делах сломал…»
Когда прения закончились, наступила долгая, томительная пауза.
Пышный был совершенно ошеломлен ходом собрания и от заключительного слова отказался — он просто не был готов к нему.
