Толя, усмехнувшись, начал рассказывать Игорю историю взаимоотношений Сашки и Аллы.
Я принялась накрывать на стол.
— Значит, Сашка все такой же! — рассмеялся Игорь, и глаза его плеснули голубизной.
— Рубаха-парень и, кажется, по-настоящему любит Алку. Но иногда ни с того ни с сего начинает дурака валять.
В дверь постучали. С бутылкой в руке вошел хмурый Сашка.
— Почему ты один? — спросили мы с Толей в один голос.
— А-а, — махнул рукой Полубесов. — Как увидела вот это, — и он кивнул на бутылку, — захлопнула дверь перед самым моим носом — и никаких объяснений…
— А для чего тебе нужно было лезть к ней с водкой? — резко спросила я.
— Гляди-ка, и ты туда же! Да ведь надо обмыть приезд Игоря! Как ты думаешь?
— Правильно, Бес! — засмеялся Толя.
— Надо… — проворчала я. — У меня есть что поставить на стол. А ты вот из-за этой несчастной бутылки не смог с Аллой поговорить.
— Я только одну малюсенькую рюмашечку выпью, и мы с Игорем пойдем ко мне. Я ему свою комнату уступаю…
— А сам куда? — удивился Толя.
— Останусь без комнаты — Алке волей-неволей придется меня пожалеть, — совершенно серьезно вздохнул Сашка. — На войне города обманом берут.
Толя, словно начиненный смехом, так и затрясся. Мы с Игорем тоже расхохотались. Атмосферу натянутости как рукой сняло.
Мы были опять вместе, как в добрые панинские времена.
Усевшись за стол, выпили за приезд Игоря. А он, глядя на меня, взял в руки гитару и запел украинскую песню:
Ребята подхватили слова, спели два куплета, еще выпили по рюмочке, помолчали в задумчивости, потом опять запели. И так дружно, ладно, по-хорошему у них получалось, что я не вытерпела и тоже подтянула им.
В голосе Игоря я уловила притупленную грусть. «Он не может забыть Бориса…» — решила я и украдкой смахнула навернувшиеся слезы.
Александр Егорович затеял еще одно дело: сегодня весь портовый флот, все свободные от работы, идут поздравлять юбиляра — смотрителя маяка Сливу. Ему исполнилось шестьдесят. И еще одно немаловажное событие — Слива тридцать лет проработал в Усть-Гремучем. Тридцать лет — это что-то значит! Чего только не пережил он за эти годы — и землетрясения, и цунами.
Мне поручено зайти к смотрителю пораньше, чтобы как-то подготовить старика.
И вот я на маяке. Электрочасы отсчитывают секунды. Щелкает реле, включая и выключая лампу. Лучи ее прорезают густой туман, прокладывая по акватории океана широкую световую дорожку. Все механизмы и устройства работают четко.
Я заглядываю через плечо Сливы, который заносит в вахтенный журнал привычные слова: «Аппаратура и механизмы проверены, в исправности. Вестовая веха на месте». Спокойно закрывает журнал, смотрит на меня.
— Что новенького скажете, Галина Ивановна?
Я хотела поздравить его, но Слива вдруг подошел к широкому окну.
— Гляньте-ка!.. — вскричал он. — Кой черт вздумал шутить — катеров-то понагнали!..
Я положила руку на его плечо.
— Это, Андрей Ефимыч, моряки и рыбаки прибыли поздравить вас с шестидесятилетием. Пойдемте на берег.
Слива засуетился, зачем-то взял тряпку и начал стирать с линз несуществующую пыль.
— И кто это выдумал, к чему? — проворчал он.
— Пойдемте, пойдемте.
— Ну, коль так, что ж с вами поделаешь… Вот только старуху надо прихватить — и ее труд есть тут.
Я, Слива и его жена, невысокая, щуплая старушка, вышли на улицу.
Посмотрев на Сливу, я заметила, как потеплел его взгляд при виде океана. Он развел руками, будто хотел обнять весь мир, и сказал:
— Ух ты, ширь-то какая! Маменька родная! А воздух?
К берегу швартовались впритык друг к другу катера. Тут были не только суда порта, но и рыбокомбинатовские — ведь и им светил в ночи маяк Андрея Ефимовича. В толпе я увидела директора рыбокомбината и Булатова.
Моряки выстроились, словно только что сошли с борта крейсера. Бакланов предоставил слово Булатову.
Слива с женой стояли в сторонке. Суда на рейде в строю и люди тоже. И все это в его, Сливы, честь.
Хотя Булатов говорил обычные слова о подвиге, о служении народу, лица портовиков были торжественны, и это до боли трогало старого смотрителя.
Слива стоял прямой, как сосна, плотно сжав губы, и только из глаз его сбежали вдруг две скупые слезинки. Он ласково, как-то бережно, погладил жену, будто успокаивая ее. Сколько раз перемывало океанской волной нашу песчаную косу, а Слива с женой долгие годы, несмотря на землетрясения и штормы, посылали людям спасательные сигналы…
— Получай, Ефимыч! Заслужили со старухой! — по-медвежьи облапив телевизор, поднес Булатов Сливе подарок.
— А это тебе от рыбаков! — подошел к старику с радиоприемником директор рыбокомбината.
Слива, смущаясь, утер кулаком слезу, принял подарки и стал пожимать руки сослуживцам. Каждый старался сказать ему доброе слово. Слива еще раз взглянул на жену, по щекам которой текли слезы, и проговорил, грозя маяку указательным пальцем:
— Смотри, старый черт, не подкачай!
