— Пойдем дальше, — как можно мягче проговорила я и, не торопясь, по слогам, как маленькому, стала диктовать первое предложение: — «Весенняя вода смыла домишко и давай беситься меж берез».
Валькины брови сошлись в шнурок. Сбочив слегка голову, он старательно выводил буквы. Каким ребячески прилежным казался он мне в эту минуту! Нам бы с тобой, Валька, за одной партой в ту далекую пору… Почему, в самом деле, не привелось нам сидеть вместе за одной партой?
Прошло двадцать минут. Я взяла тетрадку. Боже мой, сколько ошибок!
«Вада смыла».
— Валя, ты водник или «вадник»?
Он догадался, что попал впросак, нахмурился.
— Да кто же пишет «дамишко»? Есть слово «дом», а не «дам».
Больше часу возилась я с Валькой, объясняя правила, снова писали, и все равно ошибок невпроворот. Валька разозлился, а я пришла в отчаяние.
— Кто же тебя сделает грамотным, если ты сам не хочешь стараться?
— На ляд мне твоя грамота…
— А как же сдашь на механика, ведь ты и азов не знаешь? Путаные отчеты курам на смех станешь составлять. Тебя тут же в три шеи погонят! Что у тебя было в школе по русскому?
— Трояк.
— Не верится.
— У матери табель в сундуке. Хочешь, покажу? — И, тут же передумав, он махнул рукой. — А ну ее к богу, эту грамматику. Пошли погуляем, доброе дело сделаем, насчет дров к Сливе зайдем.
Обойдя лесной причал, мы вышли к домику Сливы…
Неуютен зимний океан. Злые студеные ветры, снегопады, туманы скрывают берег. Но как только опускаются сумерки, вспыхивает огонь маяка. Не электрический — он бы мгновенно затерялся во тьме зимней ночи, — нет, вспыхивает яркое белое пламя ацетиленовых ламп, вспыхивает и зеркальным рефлектором отбрасывается миль на десять в океан. Так время от времени перемигиваются моловой и створные огни маяка Сливы. Огни эти радуют, веселят сердце моряка, судно которого затерялось в штормующем океане, согревают его душу, напоминая о близости берега и родного дома…
«А где же сам повелитель огня?» — подумала я.
При входе в дом мы встретили пожилого человека, старчески прищурого, совсем не похожего на моряка, нарисованного моим воображением, — богатыря, зажигающего мощный свет. Но так или иначе Слива был моряком, об этом свидетельствовал треугольник тельняшки, видневшийся из-под воротника рубахи.
Мы поздоровались, Валентин кивнул на меня:
— Вот моя половина хочет познакомиться с маяком.
Слива потоптался на месте, вынул из кармана связку ключей, улыбнулся и сказал:
— Что ж, это можно.
Он открыл дверь прихожей, взял в углу щетку с длинной рукояткой, протянул нам.
— Обметите, пожалуйста, обувь. Сами понимаете, тут у меня как на корабле.
Несложное хозяйство Сливы блещет чистотой. В специальном месте баллоны с ацетиленом. От одного из них, выкрашенная ярким суриком, устремляется вверх трубка. Поднимаемся по узкому крутому трапу на маяк. Вот и последняя площадка. Через небольшую дверь выходим на балкон, опоясывающий башню маяка. На той стороне, что обращена к океану, укреплена лампа. Слива достает из кармана замшу и начинает, в который уж раз, шлифовать линзу…
— Впервые я увидел огонь этой лампы, — проговорил задумчиво Слива, — лет тридцать назад. Тогда мы с отцом завербовались и приехали сюда на путину. Помню, вышли рыбачить затемно. Смотрю — с берега мигает огонек, будто в прятки затеял с нами играть. «Что это, батя?» — спрашиваю у отца. «Маяк», — отвечает он. Сколько таинства тогда показалось мне в этих огнях и так я позавидовал труду человека, зажигающего их, что долго не мог успокоиться…
Слива умолк.
— Ну а потом? — нетерпеливо допытывалась я.
— Потом попросился на маяк. Семь месяцев практики — и сам стал кудесничать…
— А не страшно вам тут? — спросила я. — Волны такие бывают…
Слива притих, задумался.
— Волны у нас — что верно, то верно — громадные, — вымолвил он. — Не каждый против них устоит, всякую шваль, вроде людишек, приехавших на Камчатку за длинным рублем, сразу сметают.
Я поглядела в сторону океана, и мне припомнился Шурка Бакланов. Вот этот, пожалуй, со временем заменит Сливу, укоренится тут…
Я подошла к Сливе и спросила:
— А вы не смогли бы выступить перед молодежью и рассказать о своей жизни на Камчатке?
— Как это выступить? — стушевался Слива.
— Очень просто. В Усть-Гремучий понаехало много девчат и парней. Они наслушались разговоров о волнах, землетрясениях и прочих страхах и, конечно, немного трусят. Чего греха таить, я тоже побаиваюсь этих самых цунами.
— Да что вы, разве я смогу растолковать…
— Сможете, сможете! — торопливо перебила я его. — Вы только расскажите, как жили тут эти долгие годы, как работали…
— Ну, если что так…
Мы спустились с башни и зашли по приглашению Сливы к нему в дом. В нем было всего две комнаты и кухня. Все так и сверкало чистотой.
Слива познакомил меня со своей женой, и они вдвоем начали уговаривать нас попить чайку, но мне уже хотелось скорее добраться до дому.
Мы попрощались и вышли. Отойдя немного от дома, Валентин вдруг расхохотался.
— Ох, и уморила же ты меня!
— Чего ты гогочешь?
— Да как же — хочешь заставить этого чудака рассказать молодежи о Камчатке! — И Валентин опять залился смехом.
