Я ей завидовала, а она почему-то ходила хмурая-хмурая. На мои вопросы отвечала нехотя, лишь попросила, чтобы я составила ей список, что купить во Владивостоке.
Из Усть-Гремучего на конференцию ехали двое — Шура и главный диспетчер порта Минц. Я его знала очень мало, так как почти не сталкивалась с ним по работе, да и диспетчерская Минца находилась не в нашем здании. Алка мне как-то сказала, что жена Минца — подружка Шуры еще с первого курса института. Я, помню, поинтересовалась, почему она не работает. Алка ответила — на третьем курсе выскочила замуж за Минца, родила ему сына, бросила институт и теперь сидит на шее мужа. Я ее никогда с Шурой не видела. Правда, заметила, что Шура после приезда одной из последних групп специалистов стала несколько замкнутой.
Сегодня Шура с Александром Егоровичем собрали профсоюзный комитет, или, как у нас его называют, порткомор, и обменялись мнениями, о чем они, делегаты, будут говорить на конференции. Потом Шура пришла ко мне и попросила отпечатать на машинке вопросник. Первый же пункт вопросника меня очень обрадовал. У Шуры было записано в блокноте: «Поставить ребром вопрос о штатном расписании — имеет ли право начальник порта заставлять плавсостав работать по двенадцати часов в сутки? Как в таких случаях поступать председателю порткомора?» Затем шли пункты о детских яслях, о жилье, об открытии в порту библиотеки, а самое главное — о выделении киноустановки для Усть-Гремучего.
Я спросила у Шуры: как она думает, поддержит ли ее во Владивостоке Минц? Она посмотрела на меня и тихо сказала:
— Должен бы поддержать. — Затем торопливо взяла напечатанный мной листок и, выходя из кабинета, проронила: — Дома поговорим…
В этот день мне все казалось необыкновенным. У всех входивших в коммерческий отдел я спрашивала:
— Ну как, тоже занесло?
Вопрос мой звучал до смешного наивно — как будто кого-то могло не занести снегом!
В четыре часа на улице такая темнота — хоть глаз выколи. Раньше около управления висел один-разъединственный фонарь, а теперь и его замело. К тому же окна домов, заваленные снегом, не освещали улицу, и идти домой приходилось чуть ли не на ощупь. Жильцы нашего барака, едва кончился рабочий день, собрались в бухгалтерии и, чтобы не заблудиться в развилках снежных траншей, решили идти домой вместе.
— Берись за руки! — крикнул кто-то.
Но в темных узких траншеях не больно-то развернешься. Куда удобнее идти гуськом. Мы так и сделали. Едва прошли сотню шагов, как начались ответвления в разные стороны, и неизвестно, которое из них ведет к нашей двери. Первым шел Лешка. Вот он в нерешительности остановился; стали и мы. Оказалось, ход свой мы уже прошли. Смеемся — надо какие-то знаки, что ли, на пути к каждому подъезду поставить! После долгих блужданий наконец-то мы дома. «Поскорей бы затопить печку! — подумала я, подходя к двери. — Вернулся ли Валентин?» Открыла дверь комнаты, и меня охватило блаженное тепло! Ура! Печь-то натоплена! Включила свет, раздеваюсь и вдруг, ни с того ни с сего, ощутила острый запах… свежих огурцов, да такой явственный, такой сильный, что у меня потекли слюнки. Ох, как же мне захотелось свежего огурчика! И откуда он только взялся, этот запах, да еще среди зимы? Прошла к окну, к печке — всюду запах свежих огурцов… Черт возьми, да что же это такое! Открыла дверь, спрашиваю у Шуры:
— У тебя пахнет огурцами?
— Пахнет, — ответила она. — И отчего бы это?
В коридор вышел Ваня Толман.
— Девсята, идите скорее пробовать камсятские «огурсы»! — рассмеялся он.
Мы, конечно, к нему бегом. Через какую-то минуту сидим уже за столом на кровати сбежавших инженеров в жарко натопленной комнате Вани и уплетаем жареную корюшку. Оказывается, это от нее так сильно пахло огурцами… И до чего же вкусна корюшка! От удовольствия я подпрыгиваю на панцирной сетке кровати. Наташа попросила Шуру привезти из Владивостока чеснок и лук, а Ваня — пороху. Сидя за корюшкой, я совсем забыла, что Шура уезжает. А когда сетка больно ущемила мою ногу, я сказала:
— Наташа, а койка-то вам осталась в наследство!
Наташа как-то удивленно посмотрела на меня и ответила:
— Нет, не нам, а вам.
— То есть как нам?..
— Очень просто! Инженеры условились с Валентином так: за то, что он их перевезет на ту сторону, они оставят ему койку, ведра, утюг и вон еще какой-то узел…
Я так и обомлела. Оказывается, вот почему он взялся их перевезти! А я-то думала, что он хотел избавить наш поселок от трусов и смутьянов… Где же Валентин сейчас? Мне стало неудобно сидеть за столом у этих хороших людей, есть их корюшку. Я почувствовала, как краска стыда заливает мое лицо…
Однажды в воскресенье мы с Валентином шли от свекрови домой. Усть-Гремучий был все еще занесен снегом, и окна после снегопада так и не успели откопать. Тропа, похожая на узкую синеватую ленту, петляла по дну снежной траншеи. Над головой звезды потускнели — поднялась полная ясная луна, легкий морозец обжигал лицо. Хорошо!.. Снег бодро поскрипывал под ногами. Хотелось идти и идти…
