В тот день я пришла домой поздно. Партбюро поручило мне провести вечер вопросов и ответов со вновь прибывшими грузчиками и строителями. В клубе разгорелись страсти, было много выступлений, споров, и я после вечера шла домой хотя и усталая, но довольная. Представитель райкома похвалил меня: «Молодец, Певчая, умеешь расшевелить народ». Жаль, что Валентина не было в клубе. Обещал, но не пришел. Я застала его дома — опять что-то жарил.
Он поцеловал меня и помог раздеться. С тех пор как я увидела у Вани Толмана кровать и другие вещи сбежавших инженеров, которые Валентин, пользуясь паникой, прибрал к своим рукам, он, чувствуя, что я осуждаю его, как-то уж очень явно стал юлить и заискивать. Кровать, как я узнала от Наташи, Валентин продал крановщику за двадцать пять рублей. Все эти махинации страшно бесили меня.
— Садись, Галина, ужинать, я такой гуляш приготовил — пальчики оближешь! — похвастался Валентин.
Я резко повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, спросила:
— Почему ты не пришел на вечер?
— А кто ужином займется?
— Приготовили бы вместе. Мне жаль тебя, Валентин, да жалостью тебе не поможешь. Если ты сам не захочешь стать другим, никто тебе помочь не сумеет.
— Галина, отстань! Надоело! И что ты ко мне все пристаешь? Я и так уже боюсь сделать лишний шаг, как бы ты чего не подумала. Волей-неволей начинаю подозревать, что ты меня ненавидишь….
Он запустил руку в свои густые темные волосы, отчаянно взъерошил их и стал нервно шагать по комнате.
Я испугалась. Мужских истерик мне еще не доводилось наблюдать.
— Успокойся, Валентин, — сказала я.
Мы сели. Валентин взял меня за руки и медленно сказал:
— Буду откровенен с тобой, Галина. Я все делаю для того, чтобы у нас были мир и благополучие. Что может быть выше этого? Наше счастье достижимо. Я готов на все ради него, ты это видишь. Но ты, ты ничем не хочешь поступиться. Сутками я не вижу тебя, ты иногда, совсем забываешь обо мне. Пойми — я не жалуюсь, не плачу, не вымаливаю чего-либо, хочу одного — чтобы ты осознала, как нам жить дальше… Разве женское дело устраивать вечера, ходить в мужские общежития? — Он горько посмотрел на меня.
И мне вдруг стало жаль его. Ведь это же мой муж, мой Валентин!.. Не получилось строгого разговора, нет, не получилось… Но сегодня я с твердостью решила высказать ему все, все до конца. Валентин возился возле печки.
Я позвала его.
— Садись, Валя. — Я взяла его за руку, усадила на тахту. — Какая-то дурацкая, нелепая жизнь у нас с тобой.
— Вот тебе раз! Почему нелепая?
— Нелепая она потому, что мелкая, постыдная, никому не нужная. Мне, Валя, не нравится, что ты сторонишься людей, занимаешься какими-то темными делишками. Тошно, честное слово, — и от жизни такой и нередко от тебя самого!..
— Галина, опомнись!.. Что ты говоришь?!
— Не мешай, Валентин. Все, что я скажу тебе сегодня, накапливалось в моем сердце с первого дня нашей жизни…
Я встала, прошлась по комнатке и снова села на табуретку. Валентин следил за каждым моим движением, и, пожалуй, впервые я заметила тревогу в его глазах.
— Нет у нас счастья, Валя. Пойми — человек должен быть выше сытости. Подумай хорошенько: правильно ли, когда по вечерам ты заглядываешь только в одну книжку — в сберегательную? Разве в этом смысл жизни? Ах, Валька, Валька… Я боюсь, как бы рубль не убил твоей души. И почему ты не хочешь учиться, почему ты так равнодушен ко всему? Почему у тебя нет настоящих друзей? Никто к нам, кроме твоих родных, не заходит, и ты ни к кому не идешь. Живешь, как… как фальшивомонетчик, за тремя дверями. Сколько раз я пыталась изменить наш образ жизни, сколько раз ты обещал мне быть иным. А что получается? Если тебя нет дома — люди заходят; стоит тебе появиться на пороге — все, даже дети Бакланова, убегают. Если ты, Валентин, не послушаешь меня, тогда конец: вместе нам не жить…
— Нельзя ли конкретнее! Чего ты хочешь?
— Чтобы ты пошел учиться — раз, изменил образ жизни — два. Я сказала все. Больше не услышишь ни слова.
— Зато у меня к тебе есть кое-что! Как, по-твоему, должен я поступить со сбережениями — выбросить их, подарить?
— Если у тебя остальные вопросы в том же духе, можешь не утруждать себя.
— А я вполне серьезно спрашиваю.
— Никто выбрасывать и дарить сбережения тебя не заставляет, нужно только жить по-человечески.
— Я уже слышал не раз об этом и о том еще, что ты принадлежишь не только мне, но и людям, или, как ты заливала, «всему человечеству». А вот хоть убей, сомневаюсь я, что счастье человечеству может принести тот, кто бессилен дать счастье хотя бы одному, самому близкому.
Валька поставил меня в тупик, и я ничего не могла ответить ему. Пользуясь моим замешательством, он еще больше распалился!
— Вот что я скажу — как жил, так и буду жить! Ясно? У тебя свои взгляды, у меня свои. На этом и поставим точку.
Валентин вскочил с тахты, схватил чемодан и начал выбрасывать оттуда мое белье. Я молча наблюдала за ним. Вот он снял с вешалки костюм, аккуратно сложил его и сунул в чемодан. Наконец все было собрано. Валентин надел шубу и, сверкнув глазами, крикнул:
