— Ты еще побегаешь за мной, как бегала до свадьбы!.. Ты еще поплачешь!.. Но учти, если сейчас же не попросишь прощения, завтра будет поздно!..
Я молчала.
— Ну?.. — закричал Валентин не своим голосом. — Ну? Чего же ты? — Он был жалок в своем отчаянии.
Не дождавшись от меня ответа, рванул дверь и скрылся во тьме. Стало тихо и пусто.
До самого рассвета я не сомкнула глаз. Правильно ли я поступила? А может быть, поторопилась? Так или иначе, я все равно уже не смогла бы к нему относиться по-прежнему. Он не тот, за кого я принимала его вначале. Знаю сейчас одно — я не уживусь с ним, не смогу.
Впервые в жизни я проплакала всю ночь. Плакала тихо, боясь, что меня услышат соседи. Я чувствовала озноб — трубу с вечера закрыть забыла, и тепло улетучилось. Ушел Валентин… Сейчас не вернуть ни его, ни тепла… Сколько ночей и дней я пыталась сохранить это тепло — все напрасно…
…Работа не шла в голову. Мне было стыдно. Казалось, что люди уже знают о нашей размолвке с Валентином. Кто бы ни заходил к нам в кабинет, я боялась поднять глаза. Часов в одиннадцать меня вызвал Булатов. К нему я шла без боязни — знала, зачем он зовет. Булатов поздоровался и сказал:
— Что у вас случилось? Поцапались? Ах, Галина, Галина, и чем Валентин тебе не муж? Честен, не пьянила, вежлив, почтителен, супружеский долг не нарушает, отличный работник. Что еще нужно? По-моему, больше и желать нечего. Расчетлив? Ну и что же, когда муж тянет в дом, а не из дома, в этом ничего дурного нет. Все принадлежит вам, все ваше, общее.
Булатов замолчал. Но сердце мое было против примирения.
— Единственно в чем виновата я — в собственном бессилии. Привычки Валентина, его взгляды, его желания оказались сильнее меня. Жить я с ним не буду…
Булатов пристально посмотрел на меня.
— Давай все-таки разберемся кое в чем. Вот ты говоришь, что он не любит твоих друзей. Так? — Булатов встал и нервно заходил по кабинету. Его непривычная суетливость еще больше взвинтила меня. Он вдруг остановился и спросил в упор: — А скажи, чем они заслужили его любовь? Тем, что ставят себя выше его, да? Тем, что даже не пришли к тебе на свадьбу? Хороши гуси! И ты вместо того, чтобы убедить их в том, чтобы они помогли тебе сделать Валентина иным, таким, каким ты хочешь видеть его, — умным, начитанным, ты выискиваешь недостатки в нем. Он не без недостатков, а в ком их нет?
Булатов пристально посмотрел на меня, и вдруг я увидела совсем-совсем другого Семена Антоновича, до сих пор не знакомого мне, понимающего мое смятение, внимательного, как Бакланов. Он положил руку на мое плечо, она оказалась совсем не тяжелой.
— Подумай, Галина: кем он был до встречи с тобой? Механиком-недоучкой, бражничал, искал для мальчишеской руки размаха шириной в море, а батя и мамаша подарили ему всего-навсего мелкую лужу, и Валентин твой иногда не выдерживал, топил свои корабли в какой-нибудь грязной забегаловке, топил для того, чтобы хоть на минуту маленькая лужа превратилась в черт-те какое море. Понимаешь? Мне трудно говорить тебе об этом: мать его — моя сестра. Девчонкой была она доброй, ласковой, а теперь… — Булатов вздохнул, нахмурился. — Я не осуждаю тебя, а прошу — помоги Валентину. Сама же кричала: «Сделаю старшим механиком, будет ходить в белых перчатках!» Вот и сделай. Ты думаешь, из-за чего я вам дал комнату? Да все из-за того лишь, чтобы вы начинали свою жизнь не в том доме. Валентин меняется на моих глазах. Молодец ты! Продолжай в том же духе, только наберись терпения, не дай задохнуться ему.
Булатов опять посмотрел мне в глаза, как бы читая мои мысли, и, сняв руку с плеча, решительно махнул.
— Ладно, уговаривать не стану, завтра он улетает в командировку, пока не распространяйся ни о чем, — может, разлука все помирит. Его я, конечно, отругаю, а тебе честно скажу: подумай!
Не сплю вторую ночь. Днем на работе понемногу забываюсь, а как приду домой, в нашу комнату, где все до мелочей сделано руками Валентина и где все напоминает о нем, не знаю, что с собой делать. Пусто, мертво в моем уголке. А ведь были минуты, когда я пила счастье полными глотками из нашей с Валькой чаши, и чаша эта не опустошалась. Пригубишь, отопьешь полную меру, смотришь — будто иссяк напиток, едва на дне капелька осталась, — но нет, вновь наполняется чаша нашего счастья, и мы с жадностью приникаем к ней. Где теперь эти минуты?..
