Я видела, как они работают. До сих пор перед моими глазами стоит Борис Шеремет, яростно сдирающий бурую морскую накипь и ржавчину с обшивки «Богатыря». Как летели они из-под его скребка, стиснутого в ненасытных, сатанински жадных до работы руках! Кто звал его тогда помогать? Никто. Сам пришел. Порой я наблюдала за этими людьми и думала: верно говорят — в настоящем деле человек забывается, топит тоску. А откуда ей быть? Ведь освободился же! Так в чем же дело? Мнительность. Это она, треклятая, растравляет сердце человека, заставляет стыдиться самого себя, своего прошлого. Вместо доверия — привычка щетиниться, вместо улыбки — грубое слово. Сколько должно пройти времени, чтобы потеплела душа, раскрылась навстречу людям. Как бы поскорей это сделать, так сделать, чтобы плохое, грубое не подминало в человеке настоящего, чистого, чтобы он обрел доверие, стал на ту дорогу, с которой по малодушию свернул когда-то, пошел неверной тропой. Вот о чем думала я, стоя около гудящих баров. Мысли эти волновали меня уже несколько дней и ночей, с тех пор, как из дома ушел Валентин. Где он сейчас, какие дороги ждут его? Теперь на его пути, возможно, шумит метель, колючий ветер слепит глаза, валит с ног. Я боюсь за него, мысленно пытаюсь стать на место Валентина и пойти через то неведомое и трудное, что ждет его. Ведь мне, как и Шуре, Аллочке и Лене Крыловой, тоже нелегко дается Камчатка…
Я думала так: человек отыскал дорогу, по которой ему следует идти, кинул рюкзак за плечи и пошел. Его не увлекут побочные тропки и соблазны. А дорога наша не из легких. Не так уж скоро встретишь, идя по ней, то, к чему привык и без чего не можешь обойтись. Нет пока здесь, на нашей кошке, ни театров, ни концертных залов.
Зато чем богата огненная Камчатская земля, так это хорошими людьми. Как трудно было бы жить без них на свете! Они помогают тебе не сбиться с пути, учат мудрости жизни.
Пусть по-прежнему глухо шумит океан и вздрагивают от землетрясений неказистые домишки, а зимой стонут от натиска пурги, пока не занесет их до самых коньков снегом, — друзья откопают!
Нет ближе сердцу слова, чем слово «друзья». Мысленно произнося его, я опять думаю о грузчиках, совсем недавно вышедших из-за колючей проволоки. Надо помочь этим парням найти настоящих товарищей. Ведь они — тоже наши: простые, грубоватые и не совсем пропащие, как думают некоторые, хотя среди них есть очень и очень трудные… Может, быть, я не сумею по-настоящему подойти к ним, я все же немного помогу ребятам.
Океан катил студеные громоздкие волны, я замерзла на ветру, захотелось скорее к огню… До общежития рукой подать. Мигают в окнах лампочки. Я должна пойти к этим парням, чего бы мне ни стоило это мое первое посещение, «Разбойники, глядят коршуньем…» — припомнилась сказанная кем-то на совещании фраза.
Из дверей общежития слышна пьяная песня. Я пожалела, что не зашла за Сашкой. Но, вспомнив, что здесь, в этом доме, живет Борис Шеремет и другие, кому нужны мое участие и моя помощь, я смело толкнула дверь. В коридоре замелькали номерки комнат — пятый, седьмой, а вот и та, что мне нужна, — третья. Тихонько постучала.
— Ну, кто еще там? — грубовато проворчал кто-то.
Я еще раз постучала и, открывая дверь, спросила:
— Разрешите войти?
Стоявший у стола молодой человек в белой вышитой рубахе ответил:
— Милости прошу к нашему шалашу! — и указал мне на табуретку.
Кроме него в комнате были еще двое мужчин. Я села, не зная, с чего начать разговор. У стен стоят двенадцать коек, заправленных простынями так же, как заправляли их мы у себя в общежитии института. Около каждой койки тумбочка. Посреди комнаты стол и шесть или семь табуреток.
— А где остальные?
— Разбрелись по поселку, — ответил мне тот же парень в белой рубашке. У него простое, открытое лицо.
Я подала ему руку:
— Давайте знакомиться.
— Кириллов Иван. Сидел семь лет за хищение колхозной собственности. Что вас еще интересует? — проговорил он, усмехаясь, и лицо его неожиданно стало совсем чужим, каким-то недоверчиво-злым.
Я, чтобы выйти из неловкого положения, заговорила о двумя другими.
— А что это вы их допрашиваете! Тоже мне следователь! — фыркнул зло Кириллов и, рванув дверь, вышел.
Двое оставшихся были пожилые люди, каждому лет, наверно, за сорок. Выглядели они тихими, томительно молчаливыми, скорбными. Я подсела к ним поближе. Один, опустив глаза, рассматривал большие, загрубевшие от работы ладони. Глубоко вздохнув, он изрек сиплым голосом:
— Мы, дочка, работяги. Мантулить не боимся, лишь бы харч был подходящий.
Постепенно разговорились. Я рассказала им, как попала на Камчатку, они поведали мне о своей трудной жизни. У того, что говорил сиплым голосом, у Степанова, есть в Молдавии семья, дочь кончает десятилетку. Ему стыдно ехать домой, а его ждут. «А Даша моя дома тоскует…» Вот он и мечтает подзаработать в порту деньжат и вызвать в Усть-Гремучий семью. Степанов, видно, давно уже лелеет эту мечту, но поговорить с кем-нибудь из администрации стесняется.
— Вот ведь какая загвоздка, — вздохнул он, потом, приподняв кудлатую голову, спросил: — А можно моим сюда?..
