И опять я за своим столом, наедине с погрузочными ордерами и коммерческими актами. В любом из актов тщательно и скрупулезно зафиксирован брак в работе портовиков и моряков. Я читала и думала о том, какой же акт сможет зафиксировать и осудить неполадки в нашей с Валентином семейной жизни. Возьмем, скажем, в порту: кто-то разбил ящик или по чьей-либо вине допущена недостача товара; на это составляется акт, и виновный наказывается. Вот бы и у нас так: по твоей неосторожности появилась трещина в семейной жизни — надо составить акт и строго наказать виновного, но только после тщательного разбора — кто же все-таки виноват?..
Очевидно, об этом я думала вслух, потому что услышала смех Куща. У него даже слезы выступили на глазах.
— Что это ты, Галина, о семейных браках и актах бормочешь, или уже начались ссоры? Что-то рановато…
Я собралась отчитать его как следует, но в это время меня позвали в партбюро. В кабинете Толи Пышного шло какое-то совещание, и все места были заняты. Сашка Полубесов, предлагая мне свою табуретку, шутливо расшаркался:
— Приземляйтесь, миледи!
В руке он держал затасканную мичманку. Я поздоровалась со всеми и села. Сашка нагнулся ко мне, тихо спросил:
— Ты чего такая бледная? Не заболела ли?
Я отрицательно покачала головой. Не могла же я улыбаться, когда все во мне клокотало от горя и досады.
Сашка опять нагнулся ко мне.
— Я от Игоря письмо получил. Между прочим, тебе с супругом по приветику…
Сашка хотел еще что-то добавить, но его оборвал Толя:
— Полубесов, поговорите после! — и предоставил слово Булатову.
— Все вы знаете, — начал Булатов, — что с последним пароходом к нам прибыла большая партия грузчиков, которых временно поселили в общежитиях рыбокомбината. Так вот, сегодня с утра мне звонил директор рыбокомбината Кулиш и жаловался, что наши грузчики пьянствуют, дерутся, не дают спокойно жить и работать рыбакам. Кулиш просил принять меры, иначе он пойдет на выселение… Народ, конечно, тяжелый эти грузчики. Почти все… были в заключении, амнистированы. Надо подойти к ним как можно сердечнее, сами понимаете — травма у каждого в душе… Необходимо сделать так, чтобы они ни в чем не видели отличия от постоянных рабочих. Не вздумайте попрекать их прошлым. Надо сразу же выяснить, кто из них хочет учиться на крановщиков, лебедчиков, матросов, есть ли у кого семьи…
Я с ужасом подумала: неужели и мне придется идти к бывшим заключенным и знакомиться с ними? И сразу в моей памяти мелькнуло лицо Бориса Шеремета… Ведь я его считаю другом детства, настоящим парнем, может, и остальные такие же?..
Кто-то задал Толе вопрос:
— А за что у них судимости?
— Судимости разные — и за хулиганство, и за воровство, — но люди есть люди, и с ними надо работать. А то привезли, поселили в общежитии и забыли. А под боком магазин, а в нем спирту хоть залейся, отсюда и пьянство и драки.
…Всех нас раскрепили по комнатам общежития, в которых ноши вновь прибывшие. Мне досталась третья комната.
— Бандюги. Глядят коршунами… — ворчал кто-то.
Я уже заранее побаивалась: «Как же идти к ним?..»
Домой мы возвращались с Сашкой. Вечер был тихий. Усть-гремучинцы откопали дома из-под снега, и уже ласково мерцали электрические лампочки за окнами. «Богатырь» наш тоже весь в огнях.
— Ну-с, миледи, не было печали, так черти накачали, — сказал Сашка. — Как ты думаешь, что-нибудь у нас получится с этой оравой?
— Не знаю…
— Между прочим, тебе легче: Толька по блату подсунул комнату, в которой живет Борис…
— Кто тебе это сказал?
— Никто. Сам видел. Мы с Толькой сегодня все общежитие облазили. Страшновато, скажу тебе. Спирт жарят вовсю. Уж если я пью, так они… маменька родная! И никак не пойму, какого дьявола Толька втравил и меня в эту историю. Самого, что ли, меня старается перевоспитать? Ты знаешь, он и Алку науськивает — ты мол, с Сашки глаз не своди!
— А при чем тут Алка?
— Очень просто. Вдолбил дурехе, что я люблю ее, вот она и старается, — как выпью, тащит меня домой. Смех! А теперь вот надумал послать меня воспитателем. Как по-твоему, не перевоспитает ли меня братва на свой лад?
Я дернула Сашку за ухо.
— Пошли ко мне, истопим печку, попьем чайку, может, что и придумаем, с чего начать нашу воспитательную деятельность, — говорю ему, а самой не терпится — скорей бы Сашка прочел письмо от Игоря.
Сашка, скатывая снежок, спросил:
— А благоверный дома?
— Нет. Он сегодня улетел в Николаевск-на-Амуре.
— Улетел?.. Это как понимать? Зачем?
— В командировку за катером.
— Вот это номер! Значит, ты отныне соломенная вдова?
— Как будто бы так получается.
— И надолго?
— До весны.
Сашка свистнул от удивления.
— Чего рассвистелся? — оборвала я его.
— Так у тебя тут Арктика! — сказал он, когда мы вошли в комнату. — В общежитии у нас куда теплее. Давай дровец наколю, а то в твоей берлоге превратишься в сосульку.
Затопили печь, включили приемник, и в комнате сразу стало веселей. Мы уселись около печки на табуретки, и я спросила у него:
— Сашка, ты не обидишься?
— Я не из обидчивых, миледи!
— С какой печали ты в последнее время пьешь?
— Как отвечать, серьезно или шутя?
— Конечно, серьезно, как другу…
— С тоски.
