Берега теперь уже не встречали нас, а провожали. Они как будто пропускали наш свадебный катер через какую-то свою глубокую тайну и постепенно становились почти неразличимыми, загадочными, уходили к горизонту и, возможно, сливались там, позади нас, воедино.
Потом я помню шумную застолицу родичей Валентина, на которую не пришли мои друзья, беспокойные дни, метания… И вот конец всему. Разошлись…
Значит, речные берега тогда все-таки не могли слиться…
А может, и я в чем-то виновата, может, Булатов прав?.. Я стала припоминать, что же хорошего сделала я для семьи? Выходит, что уют в доме создавал главным образом Валентин, а я… я только лишь выискивала, придумывала недостатки в его характере. Мне стало горько от такого признания. «Валька, Валька, что же мы с тобой наделали?..» Я потянулась к пальто, едва не сдернула его с крючка, намереваясь бежать к мужу просить прощения… В эту минуту я невольно бросила взгляд на часы — была глубокая полночь. Мне стало страшно. Я опять уткнулась в подушку, оставшись наедине со своими нелегкими мыслями. «И слякоть будет, и пороша, ведь вместе надо жизнь прожить…» — шептала я в подушку. А мы прожили каких-то два месяца и уже разошлись. Нет, нет, этого быть не может, не должно быть — мы вновь встретимся, Валька, встретимся и, перебивая друг друга, спросим: «А помнишь?..» Сколько очистительного в этом «помнишь?» будет для наших сердец! Я лежала и думала, в памяти невольно возникал человек, которому мы дали слово… Как я смогу смотреть в глаза седому камчадалу?..
Проснулась около восьми утра — время идти на работу. В комнате холодина. Кое-как натянула на себя платье, кофточку, быстро набросила пальто. Растапливать печку было некогда, позавтракать решила в столовке. Но там была такая уйма народу, что я, так и не поев ничего, пошла в управление.
И только вошла, как секретарша позвала меня к Булатову. Семен Антонович говорил с кем-то по телефону. Он поздоровался и кивком головы показал на стул.
Я присела. Булатов кому-то доказывал, что грузчики ни в чем не виноваты, поменьше надо продавать в магазинах спирту; и в конце разговора, как бы стараясь поскорей отделаться от назойливого человека, наседавшего на него, махнул рукой.
— Хватит читать нотации, посмотрим, как твои сезонники будут вести себя, когда приедут весной!
Я поняла — Семен Антонович говорит с директором рыбокомбината. Отмахиваясь от его упреков, он все же, судя по всему, чувствовал свою вину, поэтому разговор закончил примирительно:
— Не ворчи, старина, сегодня же приму меры. Пока. Будь здоров! — И, кладя трубку на телефонный аппарат, спросил у меня: — Ну, как самочувствие, родня, как спалось?
Я хотела было ответить, что спалось недурно, но он опередил меня:
— Знаю, знаю, что плохо провела ночь. Я тоже не смыкал глаз. Этот дуралей напился и все порывался идти к тебе доругиваться, да я не пустил… Что с вами поделаешь! И мы в свое время куролесили… — Семен Антонович принялся выстукивать пальцами о стол, что-то вроде марша, потом вдруг сказал: — Орел-то оставил у меня дома чемодан, из-за него я и хотел идти к тебе…
Я слушала Булатова и думала: «Рвался доругиваться, а не мириться. Хорошо я сделала, что не пошла ночью унижаться перед ним…»
— Ну, что же ты молчишь? — спросил Булатов.
— А что мне остается говорить?..
— Хотя бы поплакала, пожаловалась на судьбу, все-таки брошенная жена. — Семен Антонович расхохотался. — Ну, ладно, ладно, не хмурься. Все понимаю. Пройдет немного времени, и вы, скорей всего, одумаетесь, а пока я отправил Валентина поутру на самолете в Петропавловск, сегодня подошлю к нему начальство — капитана, и пусть катят в Николаевск-на-Амуре за катерами.
— Надолго? — испугалась почему-то я.
— До весны. А если соскучишься и хорошенько попросишь, вызовем и пораньше. Все в наших руках, — В глазах его забегали веселые чертики.
Я не в силах была вымолвить и слова. Уехал, не простился… А что же теперь делать? Что? Будь Валентин здесь, я бы как-нибудь объяснилась с ним, и горести отошли бы сами собой, а теперь… теперь нас разделяет огромное пространство, океан и сопки. С кем поговорить, с кем посоветоваться? Шуры тоже нет. И я остро почувствовала, что мне не хватает Игоря, оставшегося там, в Панине…
В кабинете наступила тишина. Я смотрела в дальний угол, где стояла бочка с пальмой. Булатов начал перекладывать с места на место бумаги, и я поняла, что разговор наш окончен и что я ему мешаю. В то же время я догадывалась — он ждет от меня одного слова. И я спросила:
— А где чемодан?
— У нас. Ты после работы зайди, все и обсудим, а пока не слишком распространяйся…
