Земля и грёзы воли полностью

Полезная целенаправленность труда, несомненно, представляет собой активную форму компенсации за мучения. Но если как следует пробужденная, хорошо себя осознающая и одушевленная собственными образами воля стремится наслаждаться своей амбивалентностью, то она не нуждается в столь отдаленной и ускользающей компенсации, как полезность. Тяжелое на самом деле динамически приятно. Далеко не будучи иррациональной, как это представляет себе философия Шопенгауэра, воля рационализирует свои подвиги. Она считает логичным носить горы; она понимает природу, проникаясь сопричастностью, по меньшей мере частичной, к образам и трудам природы.

Во всех этих наблюдениях можно усматривать разнообразные компоненты бессознательного комплекса, который можно назвать комплексом Атланта. Он репрезентирует привязанность к зрелищным силам и – весьма своеобычная черта – к силам мощным, но неагрессивным, к силам, требующим только помочь ближнему. Так, сильный мельник доходит до того, что взваливает на свои плечи осла. На этом пути мы обнаружим всевозможные метафоры облегчения ноши, взаимопомощи, предлагающие носить тяжести совместно. Но помогаем мы оттого, что мы сильны, потому что мы верим в собственные силы, из-за того, что мы переживаем ландшафт силы. Как замечает Женевьева Бьянки[453] в связи с Гёльдерлином:

Этот морализм образов, морализм в некотором роде прямой и наивно убедительный мог бы объяснить многие страницы «Теодицей». Но на таких страницах у воображения есть цель, оно стремится доказывать, оно желает иллюстрировать доказательства. Мы же предпочитаем изучать его в текстах, где оно раскрывается как стихийная сила человеческой психики, как одновременная образам воля человека.

С комплексом Атланта близко соприкасаются любопытные реакции, одушевляющиеся в подлинной провокации в своего рода вызове Горе. В книге «Вода и грезы», определяя Океан как мир, подвергающийся провокации, мы сумели выделить то, что мы назвали комплексом Ксеркса в память о царе, повелевшем отхлестать море. В том же духе мы можем говорить о комплексе Ксеркса, бросающем вызов Горе, о своего рода насилии над высотой, о садизме господства. Многочисленные примеры его мы обнаруживаем в рассказах альпинистов. Перечитайте страницы, которые Александр Дюма посвятил восхождению Бальма[454] на Монблан, и вы увидите, что борьба горца с горой – борьба человеческая[455]. Для этого следует выбрать день: «Монблан,– сказал знаменитый проводник,– сегодня надел парик, а это с ним случается, когда он в дурном настроении, и потому с ним лучше не связываться». Однако на следующий день погода, как говорят, благоприятствовала: «Пришла пора лезть на пригорок». Когда Бальма взбирается на вершину, он восклицает: «Я – царь Монблана, я – статуя на этом гигантском пьедестале». Так заканчивается любое восхождение – волей к пьедесталу, к пьедесталу космическому[456]. Благодаря господству над величественным человек растет. Как говорил Гийом Гранже, Альпы и Апеннины – это «ступени Титанов».

В одном-единственном признании альпинист порою высказывает несколько компонентов пробуждаемого Горой комплекса могущества:

Я постепенно перестал считать эти горы, разлегшиеся вокруг меня, и врагами, с которыми следует бороться, и самками, которых следует попирать ногами, и трофеями, которые следует завоевывать, – дабы предоставить самому себе и другим свидетельство моей собственной доблести.

Редко бывает так, чтобы кто-либо высказывал в столь малом количестве строчек столько сведений о себе (Samivel Р.[457] L’Opéra des Pics, р. 16).

Английский литературный критик Джеффри Уинтроп Янг запечатлевает динамический синтез альпиниста и Альп, человека со «сразу и притягательными, и враждебными» горами:

Мы видели, как перед нами вспыхивали кремниевая гора и стальной Уимпер[458], которые непрестанно сталкивались; все озарялось фейерверком испускаемых ими опасных искр.

По-видимому, здесь отмечено общее свойство человека и горы.

Если слабеет динамизм борьбы, засыпает чувство победы. Сам Уимпер отметил, что созерцанию на вершинах недостает воодушевления: