Если мы поместим образы на подобающее им место в рамках психической деятельности (перед мыслями), то обязательно признáем, что первообразом безмерности является образ земной стихии. Земля безмерна. Больше неба, ведь оно всего-навсего купол, свод, крыша. Чтобы связать бесконечность со звездной Ночью, чтобы реально помыслить диковинную удаленность звезд, противопоставив ее наивным образам, требуются раздумья и ученые мысли. Как же Солнце может быть больше Земли, если грезовидец на каждом рассвете видит, как оно из земли выходит, а потом, вечерами, возвращается домой, в гору? Разумеется, и Море – это тоже Земля, это какая-то упрощенная Земля, а для квазиэлементарного размышления – земля, сведенная к атрибуту безмерности. Здесь мы видим пример абсолютного величия, величия несравненного, но конкретного и непосредственного. В таким случаях безмерность становится первообразом.
Понятие безмерного образа позволяет уразуметь, как в одной и той же Земле объединяются бесконечно разные зрелища. Так, кочевник перемещается с места на место, но он всегда находится в центре пустыни, в центре степи. В какую бы сторону он ни поворачивал взгляд, разнообразные объекты могут удерживать частичное внимание, однако некая сила интеграции связывает их с общим кругом, центром которого является грезовидец. Взгляд «по окружности» охватывает весь горизонт. В этом взгляде, кружащем по безмерности равнины, нет ничего абстрактного. Панорамный взгляд представляет собой психологическую реальность, которую каждый сумеет пережить с интенсивностью, если только захочет позаботиться о самонаблюдении. Описывая окружность по горизонту, грезовидец овладевает всей землей. Он господствует над мирозданием, и мы упустим из виду важные элементы психологии созерцания, если не займемся изучением этого странного и банального господства.
Уже при этом первом соприкосновении с безмерностью начинает казаться, будто созерцание обретает смысл внезапного овладения мирозданием. Помимо каких бы то ни было философских мыслей, одною лишь силой покоя посреди безмятежности долин созерцание «учреждает» сразу и взгляд, и мир, существо, которое видит, наслаждается видением, находит, что видеть – это прекрасно,– а перед ним – безбрежное зрелище, безмерная земля, прекрасное на вид мироздание, будь то беспредельность песков или вспаханные поля. Тем самым созерцающий приписывает себе заслугу прекрасного видения. «Видеть далеко — вот греза крестьянина»,– говорит Жорж Санд[464]. А Виктор Гюго в книге «Альпы и Пиренеи» (р. 187) показывает воздействие на душу спокойной безмерности пейзажа: пейзаж, созерцаемый в его дальней умиротворенности, утверждает писатель, вызывает в самой душе тот сокровенный пейзаж, что называется грезами. В «Человеке, который смеется» он к тому же пишет: «Созерцаемое море – это греза» (Т. I, р. 148).
Итак, созерцанию пейзажа соответствует своего рода панорамный ониризм, глубина и протяженность которого, похоже, навевают грезы о безграничном.
Стало быть, не надо удивляться, если это созерцание безмерной земли пробуждает в созерцающем повадки Мага. Говорили о зрелищном комплексе Виктора Гюго. Но этот автор всего лишь повинуется закону обоюдного роста сил души и природы. Он реагирует на своего рода комплекс Атланта беспредельности. И Шарль Бодуэн правильно понял нормальный характер зрелищного комплекса у великого созерцателя. Он без колебаний выделил все, что есть психологически мелочного в напрашивающихся обвинениях в позерстве. Ведь позы Гюго нормальны и прекрасны в сочетании с внушительными и роскошными зрелищами.
Сколь бы театральными ни были снятые его сыном Шарлем или Вакери[465] на острове Джерси фотографии Гюго в позе мага, ведущего диалог с беспредельностью, им присуща и подлинная красота.
Странная красота ясновидца, и все мы ее улавливаем, даже если критикуем позы за надменность! Впрочем, нет ли какой-то нескромности в обвинении других в надменности всего лишь из-за позерства? А что говорить о суровости Мередита[466] по отношению к Байрону, предававшемуся у подножия Альп роскоши «самосозерцания, будучи созерцаемым вечными горами»[467], когда великий поэт выполнял именно функцию созерцания, делая столь ощутимой диалектику красоты зримого и зрителя?
