– Что? – Он поднимает голову, оборачивается. Полный надежды. И страха. Но Целомудрие уже полностью одета в «апологию» и держит в руке сотовый телефон. – Разве вам это разрешается?
– Не беспокойся, он не подключен к сети. Нет СИМ-карты. Но я сохранила все это для Покаяния. – Она щурится на экран. – Сейчас загружу.
– Это порнуха? Я не хочу смотреть!
– Нет-нет, милочка. Порнуха запрещена. Это мои бывшие знакомства по «Запалу»[65].
– Кто-то по-прежнему этим занимается?
– Только не в Церкви! Но я храню это как память. Вроде розария, чтобы прогуливаться среди своих былых похождений. Я храню это как память о том, что у меня было, всех мужчин, с которыми занималась сексом, и как мне было плохо, как я могла бы стать лучше. Во всем была виновата я сама. Я была одержима, как Иезавель[66], и я увлекала вместе с собой в пучину всех этих хороших мужчин. Я повторяю их имена как молитву. Извини, аккумулятор сел. Я тебе покажу их как-нибудь потом. Но я храню как память и вот это.
Целомудрие задирает свою «апологию», и на какое-то страшное, восхитительное, пугающее мгновение Майлсу кажется, что она снова собирается раздеться. Однако Целомудрие лишь показывает ему длинную татуировку, извивающуюся по ее бедру. Ряса задрана не слишком высоко и не открывает трусики.
– Это мой знак греха. – Целомудрие усмехается. Женщина, в которую проникает осьминог, как на том хентае[67], который Майлсу как-то показал его друг Ной, воспользовавшись тем, что родители не установили на поисковую систему в интернете надежный фильтр.
– Я скажу тебе вот что, Мила. Нет на свете более развращенного существа, чем женщина. Адам был сотворен из божественной глины, но мы были созданы из его плоти, и посему всегда ее жаждем. Я считала себя освобожденной. Считала слово «шлюха» – как там это называется?
– Комплиментом?
– Точно. Но это не так. Правильно? Женщины слабые, малышка. Помни это. Мы слабые и беспомощные, и теперь, когда мужчин больше нет, нам нужен бог, чтобы нас направлять.
– Мм… – с трудом выдавливает Майлс.
– После того как я пришла к Господу, я спросила у сестры Надежды, нужно ли мне удалить татуировку. Но она мне сказала, что нельзя просто уйти от греха, он все равно оставляет свои отметины. Она сказала, что черные отметины у меня в душе были гораздо хуже этой татуировки, и я должна сохранить ее как память о гнили у себя внутри.
– А разве секс не является чем-то естественным? – робко осмеливается он. – Человеческое тело ведь естественное. Разве здесь есть чего стесняться?
– О нет, малышка. – Целомудрие смеется. – Это священнодействие. Между мужем и женой. Секс тебя уничтожит. Эти позывы меня едва не уничтожили. Мы обитаем в физическом теле, милочка, но наша истинная сущность – это душа, и нельзя допускать, чтобы плотские влечения брали верх.
Раздается стук в дверь, и Целомудрие поспешно опускает рясу, закрывая голые ноги. В комнату заглядывает сестра Щедрость.
– Пришла сказать, что ужин почти готов. Сестра Целомудрие, ты не оставишь нас на минутку? Мне нужно кое-что сказать дочери Миле.
Целомудрие удаляется, покачивая бедрами. Майлс на нее не смотрит. Он поглощен тем, чтобы погасить эрекцию. Ему помогает мысль о том, что Щедрость собирается поговорить с ним о чем-то серьезном. Она входит в комнату, широкоплечая, пригибаясь в дверях. Знает ли она? Член-щенок увядает, и Майлс садится на кровать и поправляет «апологию».
– Дочь моя, я должна тебе кое-что сказать, – на одном дыхании произносит Щедрость. – Я поступила плохо, напугав тебя там, в пещере. Я не хотела расстраивать твою маму, и я прошу у тебя прощения.
– Ну, это ведь самое главное слово, правильно?
– Ты меня простишь?
– Ну да, конечно, подумаешь, пустяки.
– А классный был прикол? – ухмыляется Щедрость. – Я пошутила, я пошутила! Это все отголоски моей греховной жизни. Я всегда была чересчур большой, и не только плотью. Такая у меня натура. Я была страшной болтушкой. Мне приходилось учиться укрощать себя, во многих отношениях, быть хорошей женщиной, спокойной, выдержанной. Но, как видишь, я по-прежнему борюсь с собой. Наверное, вот почему я решила приколоться в пещере.
– Да. Ничего страшного.
– И еще я постоянно оправдываюсь. Извини.
– И я сама такая же!
– Давай постараемся стать лучше перед Богом.
– Аминь! – соглашается Майлс. В первую очередь для того, чтобы завершить этот мучительный разговор. Это тоже обязательно? Все признаются ему в своих дурных поступках. Исповедуются, исповедуются и исповедуются. Это просто жутко утомительно.
– Мила, я хочу еще кое-что сказать… – Щедрость берет его за руки, смотрит ему в лицо. В ее темных глазах горят золотые искорки, но руки у нее липкие от пота, и Майлс хочет высвободиться. Ему приходится собрать всю свою волю, чтобы сдержаться.
– Я тебя вижу. Мне самой довелось столкнуться с разными неприятностями. Такими, которые приводят людей в нашу Церковь. Но я хочу, чтобы ты знала, что я помогу, я рядом. Как и Бог, он тоже рядом.
– Мм… спасибо.
– Я рядом с тобой. Я знаю, кто ты такая. В глубине души. Я тебя
