– Ну вот, майор, вена открыта. Не хочу показаться невежливой, но, по-моему, доктор Майлс – не ваша забота. Кроме как в вопросах медицины. Не забывайте, я поступила в территориальный, чтобы сбежать от удушающей заботы родителей. Мир, знаете ли, меняется.
Ватсон вдруг почувствовал себя неумеренно заботливым дедушкой.
– Вы правы. Извините. Но прошлое привило мне нестерпимое любопытство. И я не хотел ничего… – Он опять прокашлялся. – Хорошо, вернемся к делу. Приготовьте стягивающий пластырь, чтобы закрыть потом вену.
Руки у нее перестали дрожать. Сестра выполнила указание.
– Я готова вводить первый шприц. Вы не передумали?
– Это единственный способ убедить всех, что Шипоботтома убило не мое переливание.
– Никто этого на самом деле и не думает.
– Все предпочитают эту версию другой.
– Какой?
Ватсон ответил не сразу. Не дело – разбрасывать подозрения, как зерно на вспаханное поле. Но он доверил этой женщине переливание, потому что подсознательно верил в ее непричастность к случившемуся.
– Что среди нас есть убийца. Человек, который не только заставил жертву страдать, но и позаботился оставить свою метку, словно счет вел. Кому-то мало тех молодых людей, кого убивает война.
– Боже мой… Германский шпион? – спросила сестра.
– Я тоже первым делом подумал об этом. Но нет. Что выиграл бы этим шпион? Разве что Шипоботтом был источником важных сведений? Подозреваю, он мог бы выдать врагу расположение запасов рома и сколько его осталось в каждой бочке. Но не больше того… нет, это сделал кто-то на нашей стороне. И по причинам, о которых нам остается лишь гадать.
– Господи… – только и прошептала сестра.
– Так что давайте исключим воздействие цитратной крови, а?
Эвгенол – слабый анальгетик, и руку, как и ожидал майор, дергало болью, но он сжал зубы и терпел. Сестра ввела канюлю в блестящую трубочку вены и медленно нажала на рычаг шприца. Стенки сосуда пугающе вздулись, когда в него пошла кровь.
– Бояться нечего.
– Доктор Майлс приглашал меня. На танцы. Но, боюсь, мне пришлось его разочаровать. Сестру Спенс корчит при одном этом слове. Тогда он пригласил меня поужинать в городе. В Армантьере, представляете? Он сказал, что запрет на братание с нижними чинами на него не распространяется, потому что он не служит в армии.
– И что вы ответили?
– Теперь второй шприц. Вам удобно, майор?
Он бы так не сказал. Майор смотрел на ее юное, еще не тронутое морщинами лицо, в голубые сияющие глаза. Мэри, когда он впервые ее увидел, была много старше. Понятно, что солдаты влюбляются в этих девушек. После гнусных ужасов окопов, после унижений и смертей, воплей, проклятий и мелких склок, газов и постоянных, сводящих с ума обстрелов такое воплощение чистой женственности должно представляться ангельским видением, явившимся служить людям и утолять их земные скорби. Ватсон помотал головой. Может быть, сознание мутится от запаха гвоздики.
– Еще немного бренди между вливаниями.
– Непременно. А я сказала доктору Майлсу, что нынче вечером и думать не стану об ужине без дуэньи.
– Хороший ответ, сестра Дженнингс. И кого же вы выбрали своей дуэньей?
– Вас, майор Ватсон.
Через двадцать минут, стерилизуя использованный материал, Ватсон ощутил первые признаки лихорадки.
Блох смутно помнил, как добирался до немецких окопов и как его эвакуировали с передовой. Помнил, что свои в него не попали. И как упал на руки офицера. Как в рот вливали крепкое. Потом уличное кафе, от которого снаряды оставили одну стену. Кровь на полу присыпана соломой. Потом санитарная машина до места, где он находился теперь, – почти настоящий госпиталь. Недалеко от железной дороги. Он всю ночь слышал лязг и пыхтение паровозов. Говорили, что раненых отправляют в Германию всегда в темное время суток, чтобы вид калек не подрывал дух гражданского населения.
Рядом с Блохом лежали легкораненые – только сосед-пехотинец оказался из «пфайферов»-свистунов. У него была пробита грудь. С таким ранением, скорее всего, отправят на родину. Блох на это надеялся. В окопе парень пяти минут не протянет. Доведет людей этим свистом, и кто-нибудь закончит начатое томми.
Блох перевернулся на кровати, чтобы лучше видеть окружающий мир. Прямоугольная палата была рассечена деревянными перегородками, отделявшими то ли легко раненных от тяжелых, то ли офицеров от нижних чинов. Огромное, во всю стену, окно крест-накрест пересекали полоски бумаги. На обоях темнели квадраты и овалы – призрачные следы украшавших когда-то комнату портретов и пейзажей. Огромные люстры, почти целые, остались на месте. Их, вероятно, не так просто было бы снять и убрать в безопасное место. Блох решил, что прежде здесь находилась столовая. От торжественных обедов к сборищу изуродованных калек – какое падение для столь элегантной залы.
