— А их десять? Я думал, больше. Наверное, все. Не знаю.
— Вы жалеете о чем-нибудь?
— Я не жалею. Я сожалею.
— И последнее. На какой вопрос вам ответить было труднее всего?
— О Господи… На этот.
— Вот, собственно, и всё.
Уваров вновь очутился в кафе «Боливар». Вера как ни в чем не бывало сидела напротив.
Саша хлебнул шампанского. Вытащил из кармана пачку сигарет, закурил, не сводя с Веры внимательных глаз. Он протянул ей пачку, она покачала головой.
— И что это было? — спросил он.
— Ничего.
— Нет, что-то было.
— Ничего. Я попросила представить — вы представили.
— Допустим, — медленно кивнул он, соглашаясь. — Ачто будет потом? После всего этого?
— Да откуда ж я знаю, — усмехнулась Вера. — Может, другая жизнь. Если вы достойный человек, то та, которую бы вы хотели, а если нет, то та, которую не хотели бы.
Он нахмурился:
— Я не нужен ему. Я никому не нужен! — Он выдернул свою руку из-под ее руки. — Откуда взялась эта уверенность в знании чужой жизни и вообще всего?! Устроили тут черт знает что! Вы сначала со своей жизнью разберитесь! Нужен — не нужен! Ему всего-то год! Он, может, и не помнит меня. Он, может, и не мой вовсе! И не надо делать из меня чудовище! Я такой же, как все… — Уваров задумался и добавил спокойней:
— Никогда не хотел быть, как все…
— Вы нужны ему, а он нужен вам, — тихо, но уверенно проговорила она.
Встав, Уваров навис над Верой.
— Послушайте, кто вы такая?
— Вера.
— В каком смысле?
— Меня так зовут.
С минуту — чуть меньше — они смотрели друг другу в глаза.
— Скоро начнется, — сказал он наконец, — я пойду на улицу, хочется умереть на воздухе. «Боливар» не вынесет двоих.
Уваров направился к выходу, но на полпути остановился, постоял, обернулся.
— Я думаю, — сказал он, — там не будут задавать вопросы. Там всё знают.
Вера улыбнулась, счастливая, словно речь шла о всеобщем празднике:
— Там всё знают, — подтвердила она. — И там всё поймут. Он хотел улыбнуться ей в ответ, но не смог.
Выйдя на улицу, он прикурил следующую сигарету. Осмотрелся. Кругом — ни души. Он вышел на проезжую часть и зашагал по ней, сунув руки в карманы.
До конца света оставалось минут сорок.
Факты и вымысел в моих книгах так перемешаны, что сейчас, оглядываясь назад, я не всегда могу отличить одно от другого.
Не так давно я заезжал к сестре, на район в котором рос, и повстречал товарища из прошлой жизни. Привет, как дела, че почем, то да се, пятое-десятое, ля-ля-тополя…
Разговорились. Вспомнили общих друзей-знакомых. Оказалось, кто в живых еще, те сидят. Короче, классика: иных уж нет, а те далече.
Сам он год-два как освободился. Сейчас помощник депутата.
— Ну, а ты где?
Мне отчего-то стало неловко.
— Да так, — говорю, — в театре одном. Играю.
Одна его бровь на обычно каменном лице слегка приподнялась, что скорее всего означало крайнюю степень удивления.
— Серьезно? Ты — клоун?!
Вот тебе раз! Я прямо-таки растерялся. Что тут скажешь? Мог ли я отрицать? Или хотя бы оспаривать точность подобного определения? Я попытался:
— О чем ты говоришь? Я актер.
Он тяжело вздохнул. Это было вполне красноречиво. Ему оставалось только скорбно добавить: каких, мол, людей теряем… Но я его опередил.
— Что поделаешь? — говорю. — Одни идут в депутаты, другие — в артисты. Работать никто не хочет. Кстати, приходи как-нибудь к нам в театр.
Он покачал головой, затем судорожно пожал плечами, скривился, покивал и наконец спросил:
— А что это за тяга такая — театр?
На этот вопрос я ответить не смог. Ему.
Вообще-то я не люблю театр.
Я люблю играть, и у меня это здорово получается. А вот быть в театре зрителем — увольте. Не понимал и не понимаю. Меня как зрителя все раздражает: то актерская фальшь, то эти полупридурочные труднообъяснимые режиссерские решения, претендующие на глубину. Раздражают соседи. Хочется с головой окунуться в происходящее на сцене, поверить, что все это происходит на самом деле. Но слева кто-то чешется, справа кашляют, за спиной шепчутся… Как хорошо, что почти всегда я по ту сторону рампы. Ни за какие коврижки не заманишь меня в театр в качестве зрителя.
Да и с актерской точки зрения театр менее интересен, чем кино. В театре все условно, а игра всегда чуть преувеличена: мимика сильнее, голос громче, жесты крупнее…
В кино играть нужно тоньше, без лишнего наигрыша — камера все сечет. И в конечном итоге, фильм всегда интересней спектакля, а главное, он долговечней. Умер актер, результат же его работы остается.
Театр интересен и дорог лишь тем, что можно прийти и насладиться здесь и сейчас живой игрой любимого артиста. Во всем остальном — убежден — это удовольствие позапрошлого века.
Наш театр необычный. У нас многое построено на актерской импровизации. Но эта творческая свобода подчинена особым законам и правилам. Этому надо учиться. И мы этому успешно обучаем. У нас театр-студия.
