Перед рождеством оппозиция бросила Баранову открытый вызов. Во время собрания промышленников иеромонах Афанасий (как старший по чину принявший у Германа руководство миссией после смерти Иоасафа), Талин и Прянишников явившись туда, стали угрожать правителю "кнутом и оковами" за его реальные и мнимые прегрешения. Затем они потребовали от Баранова не посылать больше туземцев на промыслы, а собрать немедленно в Павловской Гавани для присяги императору Павлу I (тут Александр Андреевич грешен, всё ему было недосуг) Правитель предложил провести присягу весной, перед отправкой партий, т.к. в поселении не было продовольствия на 2000 конягов, да и путешествие их зимой весьма опасно из-за холодов и бурь. За это Афанасий назвал его "изменником государю" и развернул среди туземцев агитацию, обещая в случае принятия присяги "прежнюю свободу во всём жить по старому".
Деятельность монахов возымела своё действие, тойоны пяти селений на переговорах с правителем отказались послать своих людей в партии и даже рассчитаться по старым долгам. В церкви они были приведены монахами к присяге, хотя более чем смутно представляли себе её значение. Ситуация сложилась настолько серьёзной, что правитель распорядился учредить ночные дозоры в Павловской Гавани, взять под стражу тойонов принявших присягу и выдачи от селений на южной стороне Кадьяка аманатов, распущенных ещё в 1794г. "в надежде дружеских расположений". Монахи же продолжали публично поносить Баранова и его приближённых "провозглашая изменниками, бунтовщиками, еретиками, разбойниками и неминуемо кнут и каторгу сулили". Барановцы отвечали им тем же, особо отличились поморы-староверы, обещавшие, по словам монахов, "сжечь нас прямо во храме". Насколько правитель присоединялся к этим угрозам неясно, но понять его можно: выслушивать нелепые обвинения в измене государству, служению которому он посвятил свою жизнь. Ведь не столько для личного обогащения и даже не для выгод Компании, сколько ради интересов Империи он взвалил на себя нелёгкое бремя руководства российскими колониями в Новом Свете. Хотя гуманные цели монахов были очевидны их реализация могла иметь непредсказуемые последствия. Дело могло закончиться не только экономическим крахом РАК, но и восстанием подчинённых народов. Баранов ясно представлял себе перспективы: "Возмущение последует и спознают (туземцы) по дальним нашим занятиям в Кинаях, Чугачах, Якутате, Ситхе и Ванькувер-Квадре- неминуемо последуют гибельные и кровавые происшествия, народ российский весь погибнуть должен, и все занятия уничтожатся, и компания вся испровергнуться должна, а с нею и все Отечества выгоды, чего ни в 15 лет поправить и привесть в теперешний вид и положение будет невозможно"
После очередной ссоры Баранов приказал огородить жилище монахов высоким частоколом, а у единственной калитки поставил охрану, получившую приказ выпускать сидельцев только в церковь для службы. Лично же предупредил миссионеров, что "ежели они не уймутся вышлет главных затейщиков на Уналашку". Лишь благодаря столь жёстким и решительным мерам правитель смог к весне 1801г. мобилизовать и отправить на промыслы все партии.*(2)
Отправив промысловые партии правитель поручил Филиппу Кашеварову свою "Ольгу" с целью доставить туда припасы, товары и 20 китайских работников. Плавание на новом судне не обещало Кашеварову ничего хорошего. Дело в том, что излюбленная Барановым "Ольга" была одним из худших судов компании. Шильц выстроил её из елового леса, а "известно, что еловый лес весьма неудобен к обшивке судов "Ольга" может послужить тому доказательством. Когда Баранов пошел на ней в первый раз, то беспрестанно должно было отливать воду, так что после морские растения выкачивались помпами, а наконец судно затонуло на отмели. Но и после сего на оное положили еще обшивку, потом третию и не перестают посылать в море. Суденышко сие никогда не удаляется от берегов, а при противном ветре стоит где-нибудь на якоре". Тем не менее, под умелым командованием Кашеварова "Ольга" без особых приключений доставила новых компанейских работников на Уналашку и в сентябре благополучно вернулась обратно. К сожалению самому мореходу повезло меньше. На обратном пути разболтало плохо закреплённый в трюме груз,. а сильное волнение ещё более ухудшило положение. Филипп смог взять ситуацию под контроль, но в разгар аврала шестипудовая бочка ворвани притиснула Кашеварова к борту. Тот смог довести работу до конца и лишь затем закрепил повреждённую, левую руку в самодельный лубок.
