Министр иностранных дел и коммерции граф Румянцев 2 августа 1808 года обратился с рапортом к Александру I оплатить жалованье и все расходы Хвостову и Давыдову, в том числе, связанные с бегством из Охотска в Санкт-Петербург, в сумме 36 тысяч рублей … за счет вещей, награбленных у японцев. Граф просил императора:"Сие полученные вещи хотя поступили без цены и какая выручка из них последует хотя теперь еще и неизвестно, но уповательно, что из главных статей: пшена японского, напитка саги и из чего-нибудь другого выручиться столько, чтобы вознаградить то жалованье, которое ныне их удовлетворить должно".
О результатах своего ходатайства перед Александром I 9 августа 1808 года граф Румянцев сообщал морскому министру Чичагову:
"…Его Императорское Величество повелеть изволило сего дела (имеются ввиду набеги на японские селения) им в вину не ставить; и вместе с тем изъявил высочайшее соизволение, чтобы за время бытности их в сей экспедиции удовлетворены они были жалованьем на счет вывезенных ими японских вещей и товаров… Жалобы помянутых офицеров на жестокие с ними поступки начальника Охотского порта Его Величество повелел передать по принадлежности рассмотрению Вашего ведомства с тем, чтобы вы в первой декаде изволили доложить о сем Его Величеству".
Комендант порта Охотск Бухарин к тому времени со службы был уволен, но он оставил список награбленных у японцев вещей, конфискованных на "Юнона" и "Авось" в 1807 году. В этом перечне 173 наименования товаров. Из основных изъятых "трофеев":
- пшена белого без мешков чистого - 2283 пудов и 26 фунтов;
- солоду - 11 пудов и 5 фунтов;
- соли - 266 пудов и 36 фунтов;
- саги мерой(напиток слабый) - 100 ведер;
- тож в бочонках - 16 штук.
Правда, в своей жалобе Хвостов указывает, что груз "имел от трех тысяч двухсот и до трех тысяч восьмисот пудов сорочинского пшена, разных шелковых и бумажных материй, до пятисот ведер японской водки, лучшей лакированной посуды, до трехсот разных книг, …из товаров на сто тысяч рублей едва ли найдется и половина целого, все разграблено, переломано и вряд ли есть какое-нибудь состояние людей в Охотске, которые бы не имели японских вещей".
Совершая свои пиратские набеги на японские селенья, Хвостов захватил "в плен" нескольких японцев, которых затем выпустил на волю, за исключением двоих - Сахээ и Накагава Городзи, которых вывез в Охотск. Этим Хвостов создал головную боль даже Александру I.
Первым забил тревогу Сибирский генерал-губернатор Пестель, который 20 мая 1809 года направил в Санкт-Петербург "Записку о японцах в Охотске."
Однако Петербург не спешил с ответом и генерал-губернатор через год (15 мая 1810) снова пишет министру иностранных дел и коммерции Румянцеву, в котором напоминал, что прошлом году уже докладывал "о вывезенных Хвостовым в Охотск двух японцев, оставленных там на попечении Российско-американской кампании, в самом бедном положении. Следствием худого содержания их было то, что они в июне прошлого года сделали побег, и до ноября не доходило о них никакого слуху. Ныне японцы сии отысканы около реки Ульи без платья и без пищи и потом нарочно-посланными к ним от начальника Охотского порта привезены в Охотск, где опять отданы под надзор компанейской конторы.
На этот раз ответ последовал почти незамедлительно 31 мая 1810г. Румянцев писал: "…докладывал о японцах императору. Его Величество высочайше повелел изволить возвратить оных в отечество, снабдя от казны всем для сего нужным…".
Но не каждый приказ царя легко выполнить. И Пестель в течении 1,5 лет вёл
"переписку о средствах, какими бы лучше японцев сих отправить", а Румянцеву 16 января 1812 доложил о смерти Сахээ. Оставшийся в живых Накагава Гародзи вернулся на родину только в октябре 1813 года, когда был освобожден из японского плена капитан Головнин с шестью моряками.*(3)
Вернулись Хвостов и Давыдов с фронта в декабре 1808 года. Тут Давыдов, по настоянию издателя Шишкова, взялся за описание путешествия. Была напечатана первая книга "Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним". В производстве был второй том с описанием языка айнов, нравов, обычаев.
Несомненно, что молодые русские офицеры, прославившие себя и в путешествии, и в лихих пиратских набегах, и в литературном труде, подавали блестящие надежды, от них ожидали новых подвигов в будущем. Эту мысль выразил Державин в своих стихах: "Всяк ждал: нас вновь прославят". Книгу Давыдова ценили уже современники. И как бы развернулось его литературное дарование - ведь погиб он в 26 лет. А Хвостову тогда исполнилось 33 года. Кстати и Хвостов тоже обладал несомненным литературным даром. А может, само богатство жизненных впечатлений, их необычность заставляла тянуться к перу.
