указания, ответил следующим образом. Во-первых, у нас полно табаку, котлов и оружия но они предназначены для подарков друзьям и торговли. Но друзья не приходят в военной раскраске, да и бобровых шкур для обмена у них нет. А наш великий талисман только что поведал нам, что намипы еще большие негодяи, чем шошоны, что они нам враги, что они уже много дней поджидают нас, чтоб убить и чтоб мы им ничего не давали и не вступали с ними в сношения; поэтому мы боимся что-либо им дать, еслибы и хотели, чтоб не рассердился великий талисман, с которым шутки плохи.
Парламентер вернулся к своим, они посовещались немного, затем он снова заехал в воду и сказал, что считает нас за полные ничтожества, что они- намипы решили не пускать нас дальше, пока мы не сойдем на берег и не отдадим все наше оружие и половину табака, что мы, несомненно, состоим в союзе с шошонами и везем им оружие, а это недопустимо и, наконец, что они невысокого мнения о нашем великом талисмане, ибо он нам солгал насчет замыслов намипов и несомненно является просто большим зеленым кузнечиком, хотя мы это и отрицаем. Последние слова о кузнечике были подхвачены всем сборищем и выкрикивались во все горло, чтобы сам великий талисман наверняка расслышал это оскорбление. Тут они пришли в настоящее неистовство пустив лошадей в галоп, они описывали круги, делая, в знак презрения к нам, непристойные жесты, размахивая копьями и прицеливаясь из луков. К тому времени все грузы с моей байдары были перенесены в другие, а гребцы в любой момент готовы были спрыгнуть в воду.
Если б дикари дали по нам единый залп то даже на столь дальней дистанции могли причинить нам немалый вред, но они начали стрелять в разнобой и после первых же стрел я дал команду освободить байдару, которая была тотчас выполнена. Стоя по пояс в ледяной воде и наведя пушку поворотом байдары я поджег затравку и скомандовал "Пали!". От выстрела байдара просела и отлетела назад окунув меня и держащих ее алеутов в воду. Но результат был разительный и вполне отвечал моим целям. 11 индейцев пали с коней убитыми и тяжело ранеными, остальные пришли в величайшее смятение и умчались вскачь. Мы перезарядили пушку и мушкеты и смело пошли к берегу, а когда его достигли там не видно было ни одного индейца кроме раненых.
Я поручил байдары попечению Суханова и дюжины алеутов а сам с
остальными высадился и, подойдя к одному из дикарей, раненному тяжело но не опасно, вступил с ним в беседу при посредстве Ивана. Я сказал, что русские хорошо относятся к намипам и ко всем американским народам; что единственной целью нашего прихода является ловля и скупка бобров и знакомство с прекрасной землёй, кою Великий Дух им даровал; что как только мы добудем нужное количество шкур и осмотрим все, что хотели повидать, мы вернемся к себе домой; что, по слухам, намипы большие забияки и мы поэтому взяли с собой для защиты наш великий талисман; что он сейчас сильно раздражен против наимпов за оскорбительное отождествление с зеленым кузнечиком (каковым он не был); что я с большим трудом удержал его от погони за убежавшими воинами и от расправы с ранеными и умиротворил его только тем, что лично поручился за хорошее поведение индейцев. Эту часть моей речи бедняга выслушал с большим облегчением и протянул мне руку в знак дружбы. Я пожал ее и обещал ему и его товарищам свою дружбу, если нас не потревожат и подкрепил обещание четырьмя свертками табака и фунтом бисера для него и остальных раненых, а тоену кроме табака нож и красную фланель.
Все это время мы зорко следили за беглецами. Раздавая подарки, я увидел некоторых из них вдалеке, их наверняка видел и раненый, но я счел за лучшее сделать вид, будто я никого не заметил, и вскоре вернулся к лодкам. Этот эпизод занял не менее трех часов, и только в шестом часу пополудни мы смогли снова пуститься в путь. От отдачи пушки нос моей байдары немного смялся но алеуты быстро все поправили. Из других повреждений были лишь две пробоины от стрел выше ватерлинии.
Мы спешили изо всех сил, ибо я хотел до наступления темноты уйти как можно дальше от поля боя. Сильный ветер дул нам в спину, а течение не усиливалось, поэтому мы шли очень быстро и к девяти часам вечера достигли небольшого острова у северного берега. Здесь мы решили устроить стоянку и, едва ступили на берег, подстрелили молодого лося. Выставив на ночь часовых, мы поужинали, запивая мясо водкой, я приказал Суханову выдать всем кроме часовых по чарке. Большинство моих людей приняло события дня как отличную шутку; мне, однако, было не до веселья. До этого я еще ни разу не проливал человеческой крови; и хотя разум твердил мне, что я избрал наиболее мудрый, а в конечном итоге несомненно и наиболее милосердный путь, совесть отказывалась прислушаться даже к разуму и упорно шептала: "ты пролил человеческую кровь". Часы тянулись медленно; заснуть я не мог. Наконец занялась заря, и утренняя роса и свежий ветерок снова вдохнули в меня мужество и дали мыслям иной ход, позволивший мне более трезво взглянуть на содеянное и правильно оценить его необходимость.
