Командование отрядом принял поручик Пушкарев. Выходец из солдатских детей, он, равный мне по чину, он был почти вдвое старше и опытнее, участвовал еще во французской компании и считался самым положительным и основательным офицером в эскадроне.
Начинало смеркаться. После канонады стояла тишина, прерываемая стонами раненых и стуком шанцевых инструментов и топоров. Мы продолжали укреплять свою маленькую крепость, в краткие минуты отдыха забываясь сном прямо на земле…
Атака началась когда до рассвета оставалось еще некоторое время но самая темная пора ночи уже миновала. Контуры противоположной стороны редута стали выступать из мрака и тут дикий вопль расколол тишину. Но индейцы не смогли воспользоваться фактором внезапности, который мог бы стать решающим. Когда из темноты, одна за другой, стали появляться тени и с криками бросаться на бруствер, раздался залп. Залп этот дал превосходный результат, положив большинство бегущих в первых линиях. Их не спасла темнота. Все ружья были заряжены на картечь, по 8 пуль на ствол, и пространство перед бруствером было буквально простегано свинцом. Индейцы отпрянули и это позволило нам сделать еще два залпа затратив на них менее четверти минуты. Этого удалось достигнуть путем нарушения устава. Петр Карпович (Пушкарев) приказал перезаряжать по индейски, когда сразу после выстрела, не прочистив ствол, засыпают заряд и уплотняют его не шомполом, а с силой ударив прикладом о землю так, что картечины сами уминают порох. Затем остается только натрусить порох на полку и стрелять. При такой методе, разумеется, трудно дострелить даже на 20 саженей, да и стрелять вниз нельзя. Картечь тут же выкатится из ствола. Но мы то стреляли почти в упор…
Третий залп оказался последним. Сказалось огромное превосходство индейцев в численности. Они превосходили нас примерно 15 к 1 (точно известно, что их было около двух тысяч).
Фальконеты сделали второй залп и с этого момента началась полнейшая неразбериха, напоминающая беспорядок, который творится в разоренном муравейнике: … та же суета и отсутствие всякого смысла - за исключением разве что стремления снова и снова убивать.
В современной войне большинство раненых и практически все убитые на поле боя становятся жертвами огнестрельного оружия. Длительные рукопашные схватки с белым оружием, штыками и прикладами нередко романтически представляют как явление вполне обычное. Ничто не может быть дальше от истины… Если же в кои то веки солдаты скрещивают штыки один на один, такие схватки крайне редки и продолжаются каких-нибудь несколько суматошных секунд. Это же предрассветный бой оказалось редким исключением. Все мы оказались втянуты в кровавый водоворот сражения за свою жизнь. Помню как я выстрелил из пистолета в здоровенного индейца с топором в руке, а затем всадил штык в грудь другого. Далее началась та страшная круговерть, когда из всего прожитого остаются какие то мелькающие вспышки: блеск стали, оскал зубов из под красно-черной маски боевой раскраски (значит уже рассвело).
Когда, как то внезапно, этот страшный бой закончился стояло уже ясное утро. Индейцы отступили и к счастью более на нас не нападали ибо всех способных держать оружия осталось на один неполный взвод. Артиллерийская команда, набраная из компанейских работников, была вырезана полностью. Индейцы, перелезая через бруствер, первым делом кидались к пушкам, считая их самой завидной добычей. Уцелел только их командир, компанейский приказчик Андрей Гепнер, да и то потому, что еще вечером был ранен пулей в голову и лежал у пороховых ящиков.
Поручик Пушкарев лежал без памяти после удара топором в голову (врачи говорят что выжил он только чудом). Подпоручик Кученев сильно мучился от страшной раны в живот и смерть его была близка. Я с трудом держался на ногах но вынужден был принять командование тем, что осталось от эскадрона, так как прапорщик Брещинский также получил три раны и других офицеров в отряде не осталось.
Утешало лишь то, что индейцам досталось много больше. Наше укрепление превратилось в могильный курган. Местами трупы лежали сплошь, устилая землю своеобразным ковром… деревья, за которыми во время боя прятались индейцы, были просто изрыты пулями и картечью…
Около полудня часовой сообщил о приближении парламентера. Им оказался вождь Канаскит, шедший в одиночестве со знаком мира - пучком белых перьев насаженной на палку. Мне, также в одиночестве, пришлось выйти ему навстречу, ведь зайдя за редут Канаскит тут же увидит нашу малочисленность и бессилие.
Вождь приветствовал меня по русски, а выслушав ответное приветствие перешел на чинук. Красноречиво повосхищавшись некоторое время мужеством драгунов Канаскит напомнил мне, что христианский долг запрещает издеваться над мертвыми телами, снимая с них скальпы и просил разрешить достойно похоронить павших воинов. Себя вождь предлагал в качестве заложника-аманата.
