— Наверное… Но чем будет отличаться покой от пустоты?
Нет, не хочу. Хочу, чтобы что-нибудь было. Хоть что-нибудь! Молчание, а потом тихо-тихо:
— Вот теперь ты меня понимаешь.
Нет, ничего он не понимал. Однако хотел понять. Понимание, мысль, слово — это уже нечто. Голос продолжал:
— Многих приводила я в навь, некоторые доходили досюда, но выбирали покой. Лишь ты — иной. Ты понимаешь, ибо вот так начиналась и я. В пустоте, с жаждой жизни. Мы все начинаемся так. Только меня снедал холод. У меня еще не было костей, а я уже знала, как их ломит от холода, не было крови, а я знала, как она стынет в жилах, не о чем было думать, а я знала, как ум леденеет от ужаса.
Нехлад не чувствовал тела, но ему показалось, что он вздрогнул: точь-в-точь как описывал голос, пробрался в его нищую сущность мороз.
— Я согреться захотела сильнее, чем заполнить пустоту. Ах, если б я знала, что выбираю судьбу! — горько воскликнул голос— Я мчалась, не ведая куда, искала тепло… и нашла его в крови живых. Вот так, мой мальчик. Никто мне не сказал, что нельзя согреться навечно, убивая. Никто не сказал, какой будет плата за украденное тепло. Я тебе говорю, а мне никто не сказал!
— Разве кто-то знал? — спросил он больше по наитию, потому что все еще трудно было представить себе, что, кроме него самого, затерявшегося в пустоте, может быть рядом — или где-то — некто другой. Ведь тогда это была бы уже не пустота, а он не ощущал ничего вокруг.
Только голос, который, помедлив, продолжил:
— Я никого не звала, если ты это имеешь в виду. Ты можешь вспомнить, как это бывает, когда ты не один. Я — не могла вообразить. Да, я не нуждалась в других, только в самой себе и… в тепле. Может, поэтому никто не пришел? Не знаю. Но я возненавидела всех сущих, когда узнала, что они есть. И навечно осталась одна.
Тишина. Потом опять еле слышно, с непонятным чувством:
— Что же ты молчишь?
— Чего ты от меня хочешь?
— Не могу сказать. Ты сам должен… Что ты думаешь?
— Не знаю.
— Что ты чувствуешь?
— Страх… тоску… — Он медленно ронял слова, не зная точно, вспоминает их или придумывает. — Сожаление. Надежду. Не знаю.
— Что ты чувствуешь ко мне?
— Мне тебя жаль, — сказал Нехлад, не улавливая, где разница между «ко мне» и «к себе».
И вдруг что-то произошло. Словно содрогнулась пустота на бессчетные версты вокруг, вся эта вселенная небытия.
А может, что-то перевернулось в нем самом, только разница между ним и вселенной пустоты была еще невелика. Но слова уже перестали быть призраками, тягуче плывущими сквозь сознание. Он действительно чувствовал, а значит, и слова были действительностью.
Он рвался к забрезжившему свету собственного «я».
Холодно, боги, как холодно! Откуда холод? Не бывает такого холода, им нельзя дышать, он съест нутро за один вздох… смертельно хочется тепла, любой ценой…
— Нет! Это не твое, так поступила я, а ты собой оставайся, ты прорвись… Ты меня вынеси отсюда…
Слова промерзали до хруста, до блеска и раскалывались, оседали крошевом и пылью.
— Не смей сдаваться!
Все, что нужно и важно, чем можно жить и о чем мечтать, все те прекрасные вещи, чьи названия стерлись в измученной холодом памяти, были где-то — то ли внутри обледенелого «я», то ли за гранью вселенной…
Снежная Дева? Всего лишь несчастная Ледышка.
— Вынеси меня! Ведь я сейчас — как ты, точь-в-точь… Так вот почему невозможно угадать, где чья мысль, где чей крик. Два существа, достигнув сердца пустоты, стали неразличимы. Неужели и правда все начинают так — и демоны, и боги, и рабы нави, и… люди?
Должно быть… Но людям даровано забвение, над всеми прочими вечно тяготеет сделанный в начале выбор. Даже если не сами выбирали судьбу, а просто, подобно рабам, тянулись за волей создателя — творца, что вырывает жаждущие жизни куски нави и преобразует их по нужде своей.
Выбор, сделанный в самом начале существования, скорее даже — предшествующий существованию. Сделанный не по каким-то причинам, ибо не определяется он ни малейшей толикой опыта, а как отклик на первое, неосознанное желание. Именно такое желание, о котором говорил Древлевед, по-своему зачем-то пытавшийся вернуть Нехлада к этому начальному мигу бытия.
Суть выбора проста: «я» для вселенной или вселенная для «я»?
Еще до всякого опыта уверовать, что все существующее или когда-нибудь способное возникнуть, предназначено лишь для удовлетворения стихийно возникающих желаний, что «я» больше и значимей всего остального, что только можно повстречать?
Или ждать, что встретится нечто — или некто — равнозначное, а может, и превышающее новорожденное «я»?
