Что бы ты там ни думал, ты не первый, кому выпало несчастливое детство. С двенадцати лет, едва начав превращаться в женщину, и до самого окончания школы я безутешно горевала — как сейчас посмотрю, неизвестно над чем, разве что, мне казалось, будто я у мамы нелюбимая (кого она любила, так это Кеннерли, а у папы любимица была я). И только после ее ужасной смерти выяснилось, что она меня любила и моя судьба ее тревожила, а я этого и не знала. Она не сделала ни единой попытки дать мне это понять, и в результате я довела ее до самоубийства, и она умерла, так и не сказав мне ни слова. Правда, оставила мне письмо, из которого много что открылось. И вот в разгар моих страданий появился твой отец, и, поскольку я была девочка очень хорошенькая и к тому же отлично училась, ну и еще потому, что он был одинок (дольше, чем я), ему показалось, что я подарок судьбы, награда за все его испытания, и он протянул ко мне руки — сперва, правда, осторожно — и я охотно согласилась, когда он предложил соединить наши жизни. Кроме того, я быстро сообразила, что это даст мне возможность уйти из дома, который я ненавидела как причину всех своих бед, что он распахнет передо мной врата в совсем иную жизнь. Однако привел он меня к еще худшим бедам. Выяснилось, что Форресту нужно куда больше, чем я могу дать, — дать именно ему и в моем тогдашнем возрасте. Он был вполне взрослый мужчина в расцвете лет. Мне представляется, он любил меня и ему хотелось получить меня в вечную собственность. Поселились мы в его родном городке Брэйси в доме его сестры. Он мог ежедневно демонстрировать свое счастье всем желающим: старым друзьям, родным. Я же была совсем еще ребенком, впервые покинувшим родные пенаты, и, как скоро выяснилось, милее всего на свете мне был папин дом, а милее всех людей — моя семья: Рина, папа, Мэг и Сильви, мама, наконец. По моему искреннему убеждению, в этом было все дело — просто обыкновенной девочке захотелось домой. И если бы Форрест отправил меня тогда на рождество в Фонтейн и дал мне помириться со своими, я уверена, что мы были бы вместе и поныне. Но, наголодавшись, он не отпускал меня, боялся потерять; а потом появился ты — и было уже поздно. Поздно спасать нашу жизнь, безнадежно поздно. Я была очень плоха, и это, в сущности, привело к тому, что мама наложила на себя руки. Она считала себя виновной в том, что выжила меня из дому, что не позволила остальным простить меня. И вот ранней весной, едва окрепнув для путешествия, мы с тобой поехали сюда, чтобы восстановить мир в семье и вместе со всеми оплакать маму. А потом ты заболел коклюшем (который занесла в дом Сильви); и за эти трудные недели я успела прочно войти в свою прежнюю жизнь — нашла свое место в кругу семьи. Слишком прочно. Твой отец приезжал за нами в августе, и я его сильно обидела. Его легко было обижать, легко казнить; ненасытность делала его уязвимым, а у меня были слишком ясные глаза и слишком острый язык. Не далее как нынче ночью я вспомнила почти все, что ему тогда наговорила — справедливо, но тем более жестоко. Может, бог мне и простил — я перед ним каялась, — но сама я себя виню и себе этого до самой смерти не прощу. Как бы то ни было, уже в ноябре я поняла свою вину и попросила его забрать нас к рождеству. Я тяжело переносила гнетущую домашнюю обстановку — у меня вновь возникло чувство, что дом меня не приемлет и всеми силами пытается выпихнуть. И снова Форрест представился мне человеком, распахивающим врата. Но тут я ошиблась. Благодаря моей любви к тебе — крошечному теплому существу, бессловесному, не умеющему даже отозваться на ласку, — я поняла подсознательно то, что только теперь начинаю видеть совершенно отчетливо; передо мной открывалось много путей, и сердце мое могло избрать любой — в то время, по крайней мере. Я с готовностью поверила б, что нетрудно стать любимой и того легче полюбить, найдись кто-то, кто объяснил бы мне это. Форрест, насколько я понимаю, сообразил это довольно быстро; после того как я отвергла его вторично — не я, собственно, а папа. Я написала ему, чтобы он ждал нас к рождеству. Он не приехал за нами и не ответил на письмо, а прислал большую посылку — подарки, наверное, — которую папа не принял. Когда Сильви рассказала мне об этом (она видела посылку на почте), я потеряла самообладание и начала укорять папу; в тот вечер, в той комнате, где я сейчас сижу, он попросил у меня прощения, умоляя остаться. Душевные раны наши после самоубийства мамы еще не зажили, и папу я любила больше всех на свете; временно я осталась здесь — вернее, остались мы оба, — и так незаметно пролетело время.
