Я перед тобой виновата. Но за шесть недель у меня впервые выбралась свободная минута, чтобы взяться за перо и ответить тебе на последнее письмо. Я нахожусь в штате Каролина, в городе Фонтейне, на родине Роба. Мы проводим последнюю неделю его отпуска в семье его матери. Я с ней прежде не была знакома и потому этой поездки побаивалась, хотя те несколько писем, которые она мне написала, были приветливы и остроумны. Однако вот уже пятый день, как мы здесь, и все идет хорошо. Это самая обычная семья, в полном смысле этого слова, со своими внутренними (тщательно скрываемыми) неурядицами и раздорами. Но чуть что, они друг за друга горой, никакой водой их не разольешь (что уж там говорить о новой родственнице, если бы она такое намерение возымела, ну а я, как ты догадываешься, его не имею). По-видимому, я им понравилась, даже тете Рине, которая, как ты, наверное, заметила на свадьбе, могла бы иметь против меня зуб, однако не имеет. И только на один вопрос я не могу найти ответа — вопрос, который должен задавать себе каждый сторонний наблюдатель в присутствии людей, тесно связанных узами взаимной привязанности. Почему? Ну почему они упорно предпочитают всем прочим свою семью? Как они могут? Эти взоры, прикованные друг к другу из года в год, всю жизнь? Это пожизненное бремя ответственности и зависимости? Как они не понимают, что они самые обыкновенные смертные? Что на свете есть тысячи других людей, более достойных такой любви и более в ней нуждающихся. Я пишу тебе все это по секрету, так что не отвечай; будь уверена, что никому здесь я подобных вопросов задавать не буду, хотя, по-моему, именно Кендалы могли бы мне на них ответить. У меня создалось впечатление, что это люди, у которых взвешено все — каждое слово, каждый жест. Даже Сильви, их черная кухарка, производит гнетущее впечатление. Кажется, будто все она делает неспроста, даже молчит (со мной она всегда молчит; но знает меня досконально — до последнего пятнышка на коже — ее взгляд неотрывно следует за мной).
Настоящим открытием для меня оказалась, конечно, миссис Мейфилд. Роб мне рассказывал прошлой весной, что в его тогдашнем подавленном состоянии была доля и ее вины, и хотя я никогда об этом не говорила, но часто думала — до чего же странно, что молодой человек может поставить свое душевное равновесие, свои планы на будущее в непосредственную зависимость от кого-то из своего далекого прошлого; каким образом сумела она сохранить свою власть над ним (в то время как меня — и ты это прекрасно знаешь — постоянно терзают мысли о будущем, страх, что настоящее так и будет тянуться без конца). Но после четырех дней, проведенных в ее обществе и под ее крылышком, я многое поняла. Это, безусловно, крупная фигура, не в физическом смысле (хотя она высока ростом, у нее прекрасная гордая голова на полной крепкой шее, отказывающейся подчиняться возрасту), а с точки зрения чувства собственного достоинства, она добилась того, о чем я пока могу лишь мечтать: заслужила свое место под солнцем. Заслужила она его, не дав отразиться на своем лице десятилетиям полного одиночества (она ушла от мистера Мейфилда, когда Роб только родился). Мисс Рина со своими горящими глазами выглядит изголодавшейся. Миссис Мейфилд сыта, а чем — это ее секрет. Она пряма, как клен, у нее милая улыбка; она остроумна и может кого угодно рассмешить; она ухаживает за инвалидом отцом (судно, пролежни, дурной запах) с таким видом, будто делает это ради удовольствия. Она проста и приветлива со мной, словно я школьная подруга Роба, которую он привел пообедать, однако ее отношение вовсе лишено покровительственности. Она видит, что мне нужно, и в этом не отказывает; никогда не отгораживается от меня, не заставляет краснеть, если я урву что-то для себя новое (о Робе, единственно о Робе). Мне кажется, она могла бы пробудить у меня и большую неприязнь к себе, но это еще успеется. Роб не такой скованный, как прежде. Думаю, что расковать его совершенно и стать в скором времени для него лучшим прибежищем в моих силах.
