Понимаешь, я счастлива: в прямом смысле этого слова. Можешь сказать об этом своему отцу. Мой отец говорил мне, что я буду счастлива, нужно только набраться терпения, и вот, пожалуйста! — так оно и вышло. Заслуга исключительно Роба. Он безропотно принял все, что мне необходимо было вручить ему; и до сих пор так терпелив и мил, что мне начинает казаться, будто для него я не только обуза. Во всяком случае, я очень стараюсь — стараюсь быть поддержкой, ответом, а не набором трудных вопросов — их достаточно и без меня. По-моему, в этом я преуспеваю; никаких трудностей пока что нет — у меня, по крайней мере, — хотя все говорят, что они неизбежны. Все трудности приходятся на долю Роба — тут и его отец с Полли, и мать, и работа в училище — и потом таков уж у него характер — ему необходимо впадать в уныние каждые четыре дня, пусть повод для этого будет самый ничтожный: обидится Грейнджер, Грейси пропадет на всю ночь (такой номер она отколола в первый раз с месяц тому назад; Роб не ложился до утра, возил Грейнджера по всей округе, и они таки нашли ее — вот уж кошачья порода! Лучше б оставили ее в покое, хотя и то сказать, работает она дома как заведенная и чтоб когда-нибудь надулась… — и, откровенно говоря, мне правится ее независимость). У меня же нет абсолютно никаких трудностей. Телячий восторг, скажешь ты, и, безусловно, будешь права, но дайте мне немного порезвиться, потом я угомонюсь. Вот только как я тогда жить буду?
Дом у них приблизительно такого же размера, как наш, только народа в нем живет побольше; и нам часто приходится шептаться. Но Роб откровенно наслаждается отдыхом и обнаруживает некоторые стороны своего характера, которые прежде были от меня скрыты. Он лучше, чем я думала, — то есть откровенно добр, любит делать людям приятное. Вчера, например, он решил отдохнуть следующим образом: повез за тридцать миль, по несусветной жаре миссис Таррингтон, их старинную приятельницу и соседку, к зубному врачу. Мисс Рина не преминула сообщить мне во время его отсутствия — я осталась дома, в саду под деревом, — что с ними поехала дочь миссис Таррингтон (кстати, обладающая великолепными зубами). Как бы то ни было, он вернулся засветло, и с меня пока что этого вполне достаточно. Если ему нужно больше, чем мне, то и дарит он тоже больше.
Тут ты, конечно, фыркнешь, но, возразив на это по совести, я тоже могу кольнуть тебя: ты пока еще не знаешь, до чего это все удивительно. И не узнаешь, пока не поживешь изо дня в день, из ночи в ночь, в маленькой квартирке с кем-то, кто тебе бесконечно дорог, не желая для себя иной участи ни теперь, ни в будущем. Я говорю это не затем, чтобы сказать неприятность, а просто чтобы объяснить пропасть, разделяющую нас, которую, я надеюсь, ты сможешь скоро перешагнуть, соединив свою жизнь с кем-то, кто даст тебе больше, чем наполняющие ваш дом анемичные и сварливые больные или твои родители, какими бы добрыми и милыми они ни были. Ты красивей меня, и я убедилась, что мужчины замечают это — Найлс Фитцхью, например, на свадебном ужине. Так подумай же, зачем тебе дана красота? А когда ответишь на этот вопрос, позволь своему сердцу постучать не в ту дверь, на которой висит табличка «ДРУГ». Есть и другие двери, как ты должна бы знать. Всякий, кто изучает мир пристально, с карандашом в руке, как ты, Элис, сознает это — должна была бы осознать и ты, и притом гораздо раньше, чем я. Мне сказали об этом твои зарисовки моего лица, когда я находилась у последней черты — те, которые при моем появлении ты поспешно отодвигала в сторону. Ты видела, что я страстно ищу путей, чтобы выжить, твердо решив найти их. Вот это ты и изображала на бумаге. А теперь всмотрись в себя — и ты увидишь, что все двери ведут в широкий мир.
Сама я надеюсь распахнуть ту, на которой висит табличка «МАТЕРИНСТВО». Я хочу ребенка. Пожалуйста, не говори об этом своему отцу или моим родителям, если ты с ними переписываешься. Я как раз недавно сказала об этом Робу, вот только что, на этой неделе. До сих пор он этого вопроса не поднимал, но делал все, чтобы уберечь меня. Теперь я попросила его больше этого не делать и решиться на то, на что я была готова прежде лишь в воображении — на рождение ребенка. Он попросил дать ему несколько дней на размышление, говорит, что, кажется, еще не согласен. Умом, но не телом.
22 декабря 1926 г.
Робинсон просил меня послать тебе телеграмму, но поскольку поспешным сообщением я уже раз нанес вашему дому непоправимый удар и поскольку — как мне известно от Роба — твой отец очень слаб, я решил сообщить письмом новость, которую отнюдь не назовешь приятной. Рейчел и Роб живы и надеются на благополучный исход. Опасность уменьшилась, хотя и не совсем миновала.
