У нас все благополучно, ждем тебя домой, но радуемся, что тебе довелось повидать свет. Ты все как следует запоминай, потом расскажешь мне, только я не думаю, чтобы свет очень переменился с тех пор, как я видел его в последний раз.
Мисс Рина нынче утром красила садовые кресла, а я полол грядки неподалеку; кончив, она спросила: не хочу ли я, чтобы она покрасила мой домик. Я сказал: „Да ведь этой краски ни на что не хватит“, — но она сказала, что можно только южную сторону покрасить — хоть прохладней будет. Я согласился, вот она и выкрасила ее в белый цвет. Сейчас уже поздно, но что-то особой прохлады не чувствуется. Зато сильно пахнет краской. С мисс Риной не соскучишься.
Больше никаких новостей, пожалуй, нет. Напиши мне открытку обо всем, что вы делаете; если с вами что стрясется по дороге, ты в панику не впадай, только позвони мисс Еве, и я приеду и заберу тебя. В любое время дня и ночи, так и знай. И Робу скажи то же самое. А пока развлекайтесь.
Ты эти деньги или истрать…»
Роб посмотрел на Хатча, который молча вертел в руках монету.
— Она что, золотая?
— Да, пятидолларовая, — ответил Роб и протянул руку.
Хатч подумал, затем отдал монету Робу.
— Грейнджер передал мне ее в прошлую среду, перед нашим отъездом. Он не хотел отдавать тебе ее сам, потому что — так, по крайней мере, он сказал мне — не хотел тебя обязывать. Собственно говоря, он просил меня вообще не говорить тебе, а просто разменять ее и купить тебе что-нибудь по твоему вкусу. Я так и хотел сделать.
Хатч сказал: — Значит, почему-то передумал. — Лицо его обрело обычную ясность, опять перед Робом был мальчик.
Роб сказал: — Потому что ты уехал со мной — вот почему. Грейнджер понимает, что тебе здесь может поправиться; он боится, что ты захочешь остаться.
— В Ричмонде то есть?
— У нас здесь есть дом.
— Этот дом, ты хочешь сказать?
Роб улыбнулся. — Вот именно. Я не имел в виду здание законодательного собрания штата. Его построил твой прапрадед Мейфилд, первый Форрест, первый, во всяком случае, о котором я знаю, — в тысяча восемьсот тридцать пятом году, с помощью двух рабов. Построил, а потом нашел себе жену.
Хатч выслушал и кивнул. Он встал, протянул руку и взял назад монету. Затем снова уселся на кровать. — Чья она?
— Твоя, от Грейнджера.
— А раньше была чья — в тысяча восемьсот тридцать девятом году?
— Отец моего отца подарил ее Грейнджеру при рождении — на счастье.
Хатч подсчитал. — Но ведь это же был тысяча восемьсот девяносто третий год.
— Тогда люди копили золото.
— Интересно, где же она лежала все это время.
— В чьем-нибудь чулке.
Хатч потер монетку, вопросительно глядя на нее. — А когда родился старый Роб?
— Я точно не знаю. Можно посмотреть на его памятнике. Или спросить мисс Полли. — Он вспомнил историю, которую рассказал ему Форрест двадцать лет назад. — Во всяком случае, уже после того, как этот дом был построен. Он в нем родился.
Хатч кивнул. — Точно. Значит, монета принадлежала ему. Как ты считаешь? Кто-то подарил ему, когда он только родился, и он хранил ее на счастье.
— Может, и так, — сказал Роб.
— Но почему же он отдал ее Грейнджеру? Грейнджер ведь жил в Мэне.
— Он знал отца Грейнджера, поддерживал с ним отношения. — Хатч смотрел ему прямо в лицо, явно ни о чем не подозревая и не добиваясь истины, но готовый выслушать рассказ, если будет что слушать. И Роб решил рассказать. — Грейнджер был его внуком.
— Чьим внуком?
— Роба Мейфилда.
— Каким образом?
Роб улыбнулся. — Самым обыкновенным. Кто-то с кем-то переспал. Я не знаю подробностей, только то, что сообщил мне Форрест. Мой дед Роб переехал отсюда в Брэйси и женился на девице по фамилии Гудвин, у нее родились Хэт и Форрест. А потом спутался с какой-то негритянкой и у нее родился Ровер. Ровер, когда вырос, переехал на север в штат Мэн, женился там, и у него родился Грейнджер.
— Зачем?
— Зачем он уехал в Мэн?
— Нет, зачем он путался с этой негритянкой? Зачем ему это надо было?
— Такая уж натура. По-моему, он блудил направо и налево, пока его туберкулез не скрутил.
— А жена его была тогда жива?
— Ну конечно; она прожила еще довольно долго.
Хатч спросил: — Это грех?
— Весьма распространенный. Седьмую заповедь знаешь?
Хатч сказал: — Я не понимаю. Ты говорил мне тогда на пляже, что взрослым мужчинам необходима женщина, что это приносит им облегчение. Зачем же ему две понадобились?
