Роб почувствовал, что они подошли к опасной черте. Следует ли идти напролом — приблизиться вплотную и заглянуть в квадратную, оклеенную песочными обоями комнату, где он при содействии Мин безвозвратно сбился с пути, — или лучше обойти ее стороной, пока Хатч не подрастет еще, чтобы, испытав свою нужду, понять чужую? Ева, Рина, Мин, Грейнджер, Рейчел, давно превратившаяся в прах, — все они теперь отодвинулись от него,
— Но не с Грейси?
— Нет, — Роб приготовился ответить на следующий вопрос, объяснить, попросить у ребенка прощения, которого никто ему до сих пор не дал и не мог дать.
Но неожиданно Хатч спросил: — Отчего же тогда Грейнджер против тебя?
Роб сказал: — Разве? Вот бы не подумал.
— А я думаю.
— Скажи почему? Он говорил тебе что-нибудь?
— Одно только, но за последний месяц несколько раз повторял — что есть люди, которым бросить друга ничего не стоит, а есть такие, которые никогда не бросят, поэтому нужно заранее знать, кто останется, и на тех полагаться.
— Он сказал, что я бросаю?
— Нет, он имен не называл.
— Возможно, он подразумевал Грейси?
Хатч кивнул: — И тебя, и Грейси, и дедушку Мейфилда; ведь все его рассказы о тебе — о тебе и о Франции времен войны.
— И мои по большей части включают его, — сказал Роб. — Мы друг друга знаем. Однако любит он тебя. Не может он тебя не любить — ты вырос у него на глазах и ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Сейчас он борется за тебя — он видит, что ты уходишь у него из рук, видит, что в конце концов останется с Сильви, которая рычит на него за завтраком, и с Риной, которая белит его лачугу с южной стороны, чтобы ему было попрохладней.
Хатч сказал: — Он же мужчина. Почему же он не изменит как-нибудь свою жизнь?
Роб сказал: — Слишком поздно, милый. Он сделал ставку на нас — сначала на Форреста, затем на меня, теперь на тебя.
— Какую ставку он сделал на нас?
— Об этом я и твержу тебе все время, с тех пор как мы уехали от Евы: мы обязаны дать ему приют и то немногое, что ему нужно до конца его жизни, а он будет помогать нам.
Хатч спросил: — Как?
— Своим трудом, да и нам с ним веселее будет.
— Значит, он победил, — сказал Хатч. — Он получил то, что хотел.
Роб кивнул. — Он имел то, что хотел, в течение трех недлинных отрезков времени: пока жил вдвоем с Форрестом в маленьком домике в Брэйси, пока был со мной в Гошене и отрезок подальше, с тобой. Теперь он видит, что этому подходит конец. Скоро ты покинешь его, самое большее через четыре года.
— Но ты ведь вернешься? Все хотят, чтобы ты вернулся.
Роб сказал: — Кроме тебя.
Хатч улыбнулся. — Теперь и я хочу. Я не хотел Мин. Никто ее не хочет. — Он встал, держа коробочку с монетой в левой руке, подошел к камину и потянулся за вырезанной из дерева фигуркой.
Роб наблюдал за ним — казалось, Хатч за этот день вырос на целый дюйм; быстрота, с какой он рос и развивался, просто пугала. Роб ждал, что на него посыплются вопросы — кто вырезал эту фигурку и зачем? — старался заранее припомнить, что рассказывал ему Форрест о последних днях старого Роба, о его кукольном семействе, которое Форрест предал огню, за исключением одной этой фигурки — хотел вспомнить и не смог. При виде того, как этот дорогой ему мальчик сильной правой рукой соприкоснулся с поделкой старика, искавшего, за что бы зацепиться в жизни, и решившего вырезать из дерева изображение своего давно обратившегося в прах отца, на него напал панический страх. Волна грусти, на которую он уже не считал себя способным, вдруг подступила и обрушилась на него. И когда Хатч повернулся к нему, Роб сказал:
— Я-то хотел. Я все равно хочу Мин. Она столько лет помогала мне. А от вас разве дождешься помощи. — Он взял свой легкий пиджак и пошел из комнаты, из дома.
До Полли донеслись последние слова Роба, затем она услышала, как хлопнула парадная дверь. Она повозилась в кухне еще немного, поджидая Хатча; не дождавшись, она вытерла руки, вышла в коридор и заглянула в дверь кабинета.
Хатч лежал растянувшись на кровати и смотрел в потолок. Он не повернулся к ней.
— Война кончилась, что ли? — спросила она.
Хатч отрицательно помотал головой.
Полли подошла к столу и остановилась, держась за спинку форрестовского кресла. Глаза у Хатча были сухие, но лицо бледное. — Ты забыл про сладкое. Оно б тебе не повредило.
— Нет, спасибо, — сказал он.
