Что я за это время пережила, даже не рассказать, но он если и заметил, то вида не подал. Я понимала, что ему нужно подумать, что моя жизнь лежит перед ним на весах, а противовесом ей — вы и ваша мать. Каждый день после его ухода в школу я начинала шарить по квартире в поисках письма, а он, наверное, держал его в своем столе в училище. Я рассказываю вам все это, хотя до сих пор сгораю от стыда при воспоминании.
Роб сказал: — Но вы ведь могли уехать. Вас же ничто не связывало.
Она наклонила голову: — Связывало.
— Ребенок? — спросил он.
Она закрыла глаза и помотала головой. — Нет, что вы, — помолчала и сделала глотательное движение, будто что-то шершавое застряло у нее в горле. Затем снова посмотрела на него: — Я многое поняла с вашим приездом — о его прошлом. Поняла, что заставила его перенести ваша мать. Вы ведь ее сын, никуда не денешься.
— Вы правы, — сказал Роб. — К сожалению.
— Теперь уж поздно сожалеть, — сказала она.
— А может, и нет, — возразил Роб, — она оставила меня точно так же, как оставила Форреста Мейфилда.
Полли снова покачала головой: — Форреста она не думала оставлять — так, чтоб окончательно. До сих пор не оставила. Я ведь нашла то письмо. А недели три спустя, прибирая у него в кабинете, увидела на столе фотографию. Он вставил ее в рамку. Я села и постаралась рассмотреть ее беспристрастно. Не давала волю чувствам. Вы ведь сами видели ее и понимаете, что говорят ее глаза, даже сейчас через столько лет:
Роб сказал: — Сомневаюсь, — хоть ничуть не сомневался.
— Вы не сказали бы этого, — возразила Полли, — если бы прочли ее письмо. Я нашла его у Форреста в столе. В тот день он принес его домой. Позднее оно исчезло — наверное, он сжег его, — иначе я показала бы вам. Но я успела прочесть его трижды, вот как бог свят. Начала она с того, что спросила — доволен ли он своей работой? (О том, где он работает, а также его ричмондовский адрес она узнала от Хэтти), затем рассказала ему о вас и о своей жизни (привела несколько забавных выражений, которые слышала от вас, описала пустячки, которыми занята сама — вяжет коврики, вышивает тамбуром подругам разные штучки), затем сообщила, что в Фонтейне все идет без перемен, за исключением того, что ее брат недавно женился и привел молодую жену в дом отца, в ожидании, пока будет построен в неопределенном будущем его собственный, и что дом «лопается», не говоря уж о терпении остальных обитателей его.
— Нам действительно пришлось потесниться, — сказал Роб, — меня перевели к ней в комнату. Она просто пишет все, как было. Ничего под этим не крылось.
— А вот и крылось, — сказала Полли. — Вымогательство. И Форрест отлично это понял. Сама фотография — вымогательство, от которого он долго не мог в себя прийти.
— Вы же говорили, что он ни слова не сказал по этому поводу.
— Но глаза-то у меня есть, — сказала она. — И я наблюдала за ним неотступно. Он сторонился меня. Все время сидел у себя в комнате и писал что-то в тонких тетрадках, которые затем уносил в училище. Постепенно, однако, немного оттаял, стал больше говорить со мной, и вот как-то вечером, когда я вошла пожелать ему спокойной ночи, он показался мне таким спокойным, что я набралась духу и спросила: — Это Ева с Робом?
— Правда, прелестные? — сказал он, и мне пришлось согласиться, после того как я посмотрела на фотографию его глазами, хотя все эти недели (полагаясь только на собственные) я испытывала сильнейшее желание стереть вас обоих с лица земли, дал бы бог силы. — Она сумела заставить себя улыбнуться, при этом стало ясно, что рассказ окончен, нарыв лопнул.
Роб коснулся своей белой чашки. — Много бы я дал за чашку кофе, — сказал он.
— Что, например? — сказала она на это шутливо.
Но Роб ответил ей совершенно серьезно: — Вот что, и заметьте, своих слов я обратно не возьму — я приехал сюда по собственной инициативе. Мне было очень плохо. Он может объяснить вам, почему. К нему это не имеет прямого отношения. Я никогда ни в чем его не винил и приехал вовсе не за тем, чтобы предъявлять претензии или выполнять чьи-то поручения. Мне было скверно, очень скверно. Он пригласил меня, вот я и приехал. И сейчас уеду, как уже сказал. — Он стал складывать салфетку.
— А кофе? — сказала Полли и пошла к плите, на которой дымился синий кофейник. Она дотронулась до него рукой, осталась довольна, принесла кофейник к столу и наполнила его чашку. По пути к плите она спросила, не глядя на него: — Значит, мы больны?
Роб рассмеялся сухим, неприятным смешком. — Вот именно! — сказал он. — Может, даже неизлечимо.
Полли повернулась к нему и большим пальцем правой руки дотронулась до своей груди. — Неужели легкие?
Повторяя ее жест, Роб дотронулся до середины своего лба. — Пустая голова.
Полли вернулась к столу и села, глядя, как он кладет сахар в чашку. — Пустая? Отчего?
— Не вынуждайте меня отвечать, — сказал Роб. — Вчера вечером он вынудил, и никакого облегчения это не принесло.
